— Она тронула твоё сердце?

— …

— Она ведь твоя будущая супруга, тебе следует испытывать к ней хотя бы симпатию.

— Что ж… даже в этом я не уверен.

Ричард вспомнил день, когда вернулся в Лондон, и его младшая сестра задала ему тот же вопрос. Фрея спросила, нравится ли ему Элеонора, и тогда он ловко ушёл от прямого ответа, оборвав разговор рассуждением, в котором она не нуждалась.

Ответить на вопрос о своих чувствах к Элеоноре д’Эстре было, по сути, очень просто. Ответ был единственный и совершенно очевидный.

«Я не чувствую ничего».

Ричард Спенсер не собирался жениться на Элеоноре потому, что испытывал к ней какие-то чувства. Но и сказать, что она ему неприятна, он не мог. Она была для него, словно безвкусный и безликий воздух — ни аромата, ни цвета, ни вкуса. И, как воздухом, приходится дышать, нравится он тебе или нет, так и с браком: жениться на женщине, которая не вызывает ни малейших эмоций, казалось ему неизбежным.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив, — с нежностью сказала Мэри Монтегю, мягко проводя рукой по его волосам.

— Впрочем, я никогда не думал, что несчастлив, — отозвался Ричард.

— Но, Ричард, не быть несчастным — это совсем не то же самое, что быть счастливым.

Ричард замолчал, не зная, что ответить.

Люди часто говорили, что Ричарду Спенсеру повезло как никому другому: высочайшее положение в обществе, огромные богатства, крепкое здоровье — всё, о чём только может мечтать мужчина. И в чём-то они были правы.

Но порой, стоит стереть толстый слой пыли и взглянуть сквозь прозрачное окно, как открывающийся вид внутри может оказаться куда более разочаровывающим, чем мутный силуэт за грязным стеклом. Пока другие дивились размытым очертанием за пеленой пыли, Ричард встречался взглядом с собственным отражением в идеально отполированном зеркале, и реальность, которую он видел, лишь насмешливо вторила ему.

С той минуты, как он появился на свет первенцем в великосветском семействе, личное счастье оказалось для Ричарда Спенсера чем-то недостижимым — подобно радуге, которая манит издалека. Радуга всегда вдали, до неё не дотянуться, и искать клад у её подножия он не собирался. Такова была истина, привитая воспитанием, — мечтать о счастье ему попросту не полагалось.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив. Пора тебе понять, что такое настоящая любовь.

Мэри Монтегю сжала его руку крепче, и в её голосе послышалась почти мольба. Ричард задержал дыхание, плотно сжав губы. В такие минуты он не знал, как себя вести: счастье, любовь… Эти слова всегда приводили его в замешательство.

— Вот почему я надеюсь, что Элеонора окажется хорошим человеком.

— Быть может, так оно и есть, — сумел вымолвить он, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Его принуждали смотреть в лицо тем чувствам, которые он годами отталкивал и учился не замечать. Ничего тягостнее этого Ричард вообразить не мог.

Элеонора д’Эстре была молчалива. То ли из-за слабого владения английским, то ли по природе своей, но в присутствии Ричарда она всегда оставалась немногословной.

Будущая жена, не склонная к болтовне, казалась ему куда предпочтительнее излишне разговорчивой. Ведь обязанности наследника рода Спенсеров точно не включали в себя пункт о «счастливом супружеском согласии».

Ричард не собирался ни предавать семью, ни нарушать супружеский обет, как его отец, Джеймс Спенсер, запятнавший святость брака своими изменами. Однако и заботливым, внимательным супругом он становиться не намеревался. Он не собирался изменять, но этим его долг, по сути, и ограничивался.

Ответственность и долг — вот во что верил Ричард как наследник знатного рода. Всё, что выходило за рамки необходимого, казалось ему излишним, и потому, выполнив положенное, он позволял себе жить, как вздумается.

Разочаровавшись в возможности родительской любви, он не стремился к близости ни с кем. Избегал любых душевных привязанностей.

Он не хотел ни любить, ни быть любимым безответно. Не выносил откровенных чувств и страшился тех ран, что неизбежны, если раскрыть сердце. Ричард старался не сближаться с людьми и сердился, когда кто-то пытался сблизиться с ним.

Когда Себастьян с улыбкой спрашивал, не собирается ли он жить холостяком до самой старости, Ричард только насмешливо пожимал плечами. В конце концов, жизнь — путь одиночки. Для Ричарда самым важным человеком всегда был он сам.

Эта убеждённость окончательно укрепилась в нём, когда он уехал из поместья Спенсеров в Грентебридж. Это было его внутреннее обещание, обет, который он хранил в душе. За последние три года он следовал этому правилу неукоснительно. И даже в день собственной свадьбы, когда карета повезёт его к собору в Лондоне, он, скорее всего, останется при том же мнении.

— Что ж, приятно это слышать, — Мэри закончила разговор на этом.

Однако в глубине души ей хотелось, чтобы любимый племянник сумел однажды вырваться из гнета, который сковывал его сердце, и зажил по собственной воле — так же, как когда-то юная Мэри Спенсер.

Уходить в сторону и избегать острых углов, конечно, проще. Но это не выход. Подобная тактика способна сделать жизнь чуть спокойнее, но счастья не принесёт. Ричард Спенсер ещё не познал сладости свободы — той самой, что дарует желание и возможность поступать по собственной воле.

— Я на твоей стороне. И помни: счастье куда ближе, чем кажется.

* * *

Карета, мчавшаяся вперёд, постепенно замедлилась. Вдали, за стеклом, начал проступать знакомый пейзаж Бата.

Ричард оставил свои размышления и перевёл взгляд с окна вперёд. Напротив него, внутри кареты, на него смотрели глаза цвета закатного солнца и лиловых вечерних облаков — оттенки начала и конца радуги.

Себастьян прибыл на виллу в Бате на день раньше. Предстояло многое подготовить — особенно теперь, когда сюда должна была приехать Элеонора д’Эстре, невеста Ричарда Спенсера. Он позаботился обо всех деталях с особым тщанием.

Однако, когда из кареты с гербом Спенсеров — алым львом — вышла Грейс Гёртон, тот самый головокружительный источник всех недавних волнений, Себастьян едва не лишился дара речи.

Тем не менее, привычная учтивость опытного камердинера не изменилась ни на миг. Он проводил Грейс в её комнату, коротко пожелал ей приятного отдыха и тут же поспешил искать Ричарда.

— Милорд, что, позвольте спросить, происходит?

— Это было по просьбе тётушки.

В очередной раз на первом месте у Ричарда оказывалась Мэри Монтегю, а не Элеонора д’Эстре. Он и вправду бросился бы в ледяное озеро ради неё или, быть может, приказал бы кому-нибудь сделать это, а потом записал бы заслугу на свой счёт.

— Вам следовало сопровождать леди д’Эстре. Она впервые в Англии и, вероятно, нуждается в вашей поддержке.

— Я всё объяснил и заручился её пониманием.

— Дело не в этом. Если бы вы поехали с леди Монтегю, я бы ничего не сказал. Но ни одной женщине на свете не понравится, что её жених бросает её ради сопровождения другой молодой дамы.

— Похоже, она вовсе не обиделась…

С этими словами Ричард подошёл к окну и распахнул его, задержавшись на мгновение, чтобы взглянуть наружу. Сквозь чуть приоткрытую раму донёсся тихий, едва уловимый смех.

— Простите? — Себастьян поспешил занять место у плеча господина. Их взгляды встретились на картине внизу: Ланселот и графиня помогали Фрее и Элеоноре д’Эстре выйти из кареты.

— Похоже, всё же существует хотя бы одна женщина на свете, которой совершенно без разницы, что её жених отправился сопровождать другую.

— Прошу прощения…

— И этой женщиной, похоже, является моя невеста.

Элеонора, опираясь на руку Ланселота, сошла на землю, сияя так, будто её лицо осветил весенний рассвет. От прежней скованности не осталось и следа; на её губах трепетала улыбка, лёгкая, словно утренний ветер.

— Вы этим хвастаетесь? — удивился Себастьян, с трудом скрывая недоумение. Быть настолько равнодушным… Мужчина, не понимающий сердца женщины, всё равно что грешник, не ведающий раскаяния.

— Похоже, ей даже понравилось путешествие, — равнодушно заметил Ричард, вспоминая собственную поездку с Грейс Гёртон. Всё время в карете она бросала на него косые взгляды.

Впрочем, именно так она себя вела и при первой встрече в доме Монтегю: теребила пальцы, щеки её вспыхивали так ярко, будто собирались загореться, а голову она склоняла с таким видом, словно сейчас сломается шея, едва их взгляды встречались. И всё время — бесконечно моргала.

Пусть Ричард Спенсер и был неопытен в делах сердечных, с поклонницами ему сталкиваться доводилось не раз. В Лондоне дочери знатных семейств пытались очаровать его, а в Грентебридже и вовсе казалось, что городские девушки не дают проходу.

Полагаясь на эти наблюдения, он не мог не заметить: поведение Грейс в карете было до боли похоже на манеру других женщин, пытавшихся завоевать его благосклонность. Её неуклюжие старания были ещё ощутимее, чем все толчки экипажа, и столь же красноречивы.

«Но что ей нужно от меня? Сначала я думал: всё ради удочерения. Но теперь обстоятельства изменились».

«Она использовала болезнь леди Монтегю как предлог, чтобы заставить меня молчать и укрепить своё положение. Так чего же ей теперь не хватает?»

И вдруг Ричарда словно пронзила молния.

«Неужели… она и впрямь влюблена в меня?»