Тиуран судорожно сглотнула.

Неужели с того дня, когда герцогиня потеряла сознание, и до сих пор он ни разу не сомкнул глаз?

Наливая воду в таз и украдкой бросая на него взгляд, Тиуран тут же отмела эту мысль.

Обычный человек не смог бы оставаться в таком состоянии после столь долгого времени без сна. Просто, вероятно, она не застала из-за того, что они с Марисен сменяли друг друга в уходе.

— Подай полотенце.

Пока она на мгновение погрузилась в посторонние мысли, великий герцог протянул к ней руку.

Тиуран поспешно достала чистое полотенце и тщательно смочила его в ледяной воде. Затем, крепко отжав влагу, осторожно положила его на ладонь мужчины, чьи пальцы напоминали высеченные из мрамора.

Он тут же стал бережно охлаждать лоб своей жены. Его прикосновение было таким аккуратным, словно он прикасался к хрупкому стеклу.

На самом деле, женщина, обмякшая, как труп, казалась готовой рассыпаться на куски в любой момент.

Возможно, именно это чувство тревоги не позволяло мужчине отвести взгляд от великой герцогини.

Немного помедлив, Тиуран едва слышно пробормотала:

— Её высочество постепенно поправляется. Теперь опасность миновала, так что… Вы можете доверить уход за ней нам, ваша све…

— Похоже, Дарен уже начал жаловаться даже слугам.

От его резкого, как лезвие, голоса Тиуран моментально умолкла.

Мужчина, осторожно переворачивая полотенце, чтобы прохладной стороной протереть вспотевшую шею жены, спокойно добавил:

— Если он спросит, передай ему слова великого герцога.

Сделав короткую паузу, он медленно закончил:

— Если они настолько бесполезны, что не могут выдержать даже нескольких дней моего отсутствия, почему же такие дармоеды до сих пор едят хлеб в моём доме?

Хотя эти слова были адресованы не ей, Тиуран ощутила, как по спине пробежал холодок.

Не удостоив её даже взглядом, мужчина коротко кивнул в сторону двери:

— Ты мешаешь. Иди.

— …Тогда я подожду в соседней комнате. Зовите в любое время, если понадоблюсь.

Осторожно пятясь, Тиуран отступила от кровати. Всё это время взгляд мужчины оставался прикованным к лицу спящей жены.

Сквозь окно струился тусклый свет позднего дня, мягко освещая его лицо. Теперь, когда от прежней холодной властности не осталось и следа, он казался невероятно одиноким и изнурённым.

В этот миг Тиуран подумала, что, возможно, на самом деле именно этот мужчина больше всего нуждается в её присутствии.

Она задержала взгляд на лице, иссечённом усталостью, затем тихо открыла дверь и вышла наружу.

* * *

Время текло неумолимо.

Талия ощущала, как раны на теле постепенно заживают. Боль в животе, будто угрожавшая ей: «Не смей забывать, что ты потеряла», — теперь стала слабее, и даже редкие кровянистые выделения вскоре прекратились.

Боль в пояснице и тазу не исчезла, но не шла ни в какое сравнение с той, что терзала её во время беременности.

Онемение в ногах, что мучило её постоянно, стало слабее, и, благодаря лёгкости тела, ей было проще двигаться.

Но почему-то это лишь усиливало муку. Ей было невыносимо принимать своё тело, которое так быстро возвращалось к прежнему состоянию, словно никакого ребёнка и не было.

Её разум всё ещё застрял в той ночи, а тело упрямо тянуло её обратно к жизни. От этого Талия иногда непроизвольно усмехалась.

Она не могла понять, почему все вокруг так тревожатся о её здоровье.

Это было тело, которое цеплялось за жизнь, несмотря на все страдания. Жизнь, которая продолжалась даже после того, как её ноги были изувечены, и она потеряла своего драгоценного ребёнка, рождённого в муках, когда её внутренности едва не были вывернуты наизнанку. И всё же оно продолжало существовать.

Даже если бы его бросили, оно всё равно выжило бы, мучительно продолжая существовать в этом аду, называемом реальностью.

«Так оставьте же меня в покое».

— Примите, — произнёс мужчина.

Талия посмотрела на мужчину, протягивающего жидкую кашу, с яростным отвращением.

Когда он впервые предложил ей еду, она просто никак не отреагировала.

Но когда он не отступил, она перевернула миску. Тогда он велел приготовить новую порцию и попытался накормить её так, как делал это раньше.

Однако в насильственном кормлении через рот не было и следа прежнего жара.

Лишь смутно ощущалась обязанность, как у матери-птицы, пережёвывающей еду для больного птенца.

Абсурдно, но Талия почувствовала острую боль от этого факта.

Эта перемена в нём будто подтверждала: как женщина, она потерпела окончательное поражение. От этого её грудь разрывалась на части.

Эта жгучая боль сводила её с ума ещё сильнее. Она не могла смириться с тем, что из-за этого человека у неё всё ещё оставалось сердце, способное болеть.

Собрав остатки сил, Талия оттолкнула его и сама взяла ложку.

Словно прожёвывая собственное желание умереть, она начала есть и пить лекарство.

И снова Талия, смирившись, взяла ложку и стала поспешно глотать, лишь бы избавиться от его пристального, как у тюремщика, взгляда.

Когда она наконец доела, он протянул ей лекарство.

Заставив себя проглотить и это, она устало облокотилась на подушки.

Тогда, как само собой разумеющееся, он лёг рядом.

Ночами он оставался у её постели, чтобы удержать её, когда она снова попытается выползти из кровати и сбежать к могиле.

Талия терпеливо переносила прикосновение его рук, обвивающих её тело, словно кандалы, и вдруг тихо сказала:

— …Зажги траву для сна.

Мужчина, поднимавший на её плечи тяжёлое одеяло, взглянул на неё непроницаемым взглядом.

Он не шелохнулся, и Талия, облизнув пересохшие губы, добавила:

— Я не могу уснуть. Мне нужно лекарство.

Молча смотревший на неё мужчина наконец поднялся.

Талия следила за его медленными движениями, потом перевела взгляд на окно, за которым вечернее небо окрашивалось в алый.

Яркий багрянец постепенно перетекал в густой кровавый оттенок, а затем в медленно надвигающуюся тьму.

Вдыхая едкий запах дыма, Талия закрыла глаза.

Она почувствовала, как вернувшийся к кровати мужчина прижал её к груди и бережно обнял голову.

Чувствительность притупилась, и его прикосновения больше не причиняли боли.

Талия с готовностью отдалась сну.

Но спокойствие длилось недолго.

Похоже, организм привык к действию трав, и она проснулась, когда стекло окна потемнело от густого синего света.

Край солнца, не успевший скрыться за холмом, окрашивал стену замка в слабый красноватый свет.

Поднявшись, Талия долго смотрела на конец уходящего дня за окном.

И вдруг поняла, что её разбудило.

В завываниях ветра слышался тонкий, едва различимый плач.

Она горько усмехнулась.

Это был тот же плач, что преследовал её все последние дни — навязчивый, до тошноты знакомый.

Ей следовало бы привыкнуть, но почему каждый раз её сердце разрывалось?

Её плечи мелко дрожали, она зажала уши, но плач, звучавший в голове, стал лишь громче.

Будто кто-то укорял её этим звуком.

Наверное, он плакал по ночам, потому что винил её — мать, не сумевшую подарить ему жизнь.

Эта мысль сводила с ума.

Талия вскочила, собираясь выбежать наружу, но вдруг почувствовала, что кто-то обвивает её за талию.

Оглянувшись, она увидела мужчину, лежавшего лицом в подушку.

Сквозь туман в глазах его лицо выглядело удивительно отчётливо, словно само сознание подчёркивало этот образ.

Он спал.

Так крепко, что ей на миг показалось, что он умер.

Он ведь всегда просыпался от малейшего её движения.

Хотя сила его руки, удерживавшей её, всё ещё чувствовалась, сознание мужчины, казалось, полностью отключилось.

«…Из-за снотворных трав?» — промелькнула у неё смутная мысль.

Иногда она зажигала их в комнате, но раньше это едва ли действовало на него.

Возможно, он просто измотан постоянным надзором за ней.

Талия пристально посмотрела на его лицо. Даже во сне оно сохраняло какую-то внутреннюю настороженность.

И, словно ведомая чем-то неясным, она протянула руку к пряди волос, упавшей на его ресницы.