От жгучей боли в легких веки задрожали. В груди все ломило, а тело пронзала леденящая боль, и единственное, что я видела, был густой лазурно-синий цвет [1].

[1] Лазурно-синий / Ляпис-лазурь (Lapis blue): имеется в виду насыщенный синий цвет, как у минерала лазурита (ляпис-лазури). Этот цвет часто ассоциируется с глубиной, небом и водой.

Кажется, я снова отключилась. Когда я пришла в себя в следующий раз, леденящей боли, к счастью, уже не было.

Может, потому что мое тело окутывало что-то теплое? То, что касалось моей кожи, было то мягким, то грубым, то пушистым, то твердым. Я никак не могла понять, что это.

Но запах я узнала. Когда я повернула тяжелую голову в сторону знакомого аромата кофе, моих губ коснулось что-то мягкое и упругое. Хап. Кажется, кто-то втянул воздух. Но это была не я.

То, что меня окутывало, было теплым, но мое тело все еще оставалось холодным и мокрым. Я задрожала и сжалась в комок, и тогда что-то сжало меня еще сильнее.

Тепло. И почему-то правое бедро стало совсем горячим. Я зарылась глубже и томно выдохнула.

Наверное, так чувствует себя ребенок в утробе матери. Я свернулась калачиком, совершенно нагая…

Стоп, нагая?

Я резко распахнула глаза. Или нет? Перед глазами все еще была тьма. Неужели я ослепла? От ужаса я вскинула голову.

— Ох!

Что-то твердое ударило меня по макушке, и сверху раздался звук. Похоже, меня укрывали одеялом. Ткань внезапно сползла мне на подбородок, и в глаза хлынул яркий оранжевый свет. Я подняла голову, но из-за слепящего света не смогла разглядеть лицо того, кто издал этот звук.

Кто это?

Я медленно моргнула, и дыхание перехватило. Прямо на меня смотрели глаза цвета ляпис-лазури.

Черт, что такое. Постойте.

Опустив взгляд, я вскрикнула и оттолкнула его от себя. Ниже шеи была только голая кожа. Мало того, мои затвердевшие соски вминались в его грудь, утопая в плоти.

— Что вы делаете?

Это был самый бессмысленный вопрос в моей жизни. Что еще мог делать голый мужчина, обнимающий голую женщину?

— Первая помощь при переохлаждении.

— Тогда раздевались бы сами, зачем с меня одежду сняли?

— Потому что я слишком добрый.

— Псих.

— Хм, надо было просто оставить вас умирать от переохлаждения в мокрой одежде. Впервые жалею о добром деле…

Я смерила его взглядом и осмотрелась. Естественно, обстановка была незнакомой. Может, мы в маленькой хижине, которую люди используют как дачу на выходные? Напротив дивана, на котором мы сидели, жарко пылала черная чугунная печь.

Мне хотелось немедленно от него отстраниться, но, оглядевшись, я не нашла, чем прикрыться. Одеяло было накинуто на Уинтера, а моя одежда, насквозь промокшая, висела вместе с его одеждой у печи. Заметив среди вещей свои черные трусики, я крепко зажмурилась.

Этот ублюдок снял с меня даже трусы. Значит, все видел. Неужели он сделал что-то непристойное, пока я была без сознания?

Я представила, как мокрые трусики скручиваются в его руках и стаскиваются вниз по моим ногам, и потерла лицо. Господи, только не представлять ничего больше.

— Спас жизнь, а даже спасибо не услышал.

— Спасибо. Спасибо, но зачем было раздеваться догола и обниматься?

— Переохлаждение. Это элементарные правила выживания, которые знают даже герлскауты. В ФБР такому не учат?

Честно говоря, Уинтер был прав. Чтобы не замерзнуть насмерть, нужно быстро снять мокрую одежду. Раздеться и согревать друг друга теплом тел — это тоже одно из основных правил борьбы с холодом и переохлаждением. Логически придраться было не к чему, и мне пришлось смиренно уступить.

— Спасибо. Теперь уже не нужно.

Я не могла вечно сидеть голой на коленях у террориста. Разрыв между его словами и действиями тоже смущал. Уинтер говорил так, будто хотел немедленно снова бросить меня в озеро, но его руки все еще обнимали мою обнаженную кожу.

— Одеяло можно на минутку…

Я потянулась к одеялу на его плече и, повернувшись, застыла. Я поняла, что за предмет так обжигал мне бедро. Между рельефным прессом Уинтера и моим бедром торчало что-то похожее на багет.

Псих, у него же эрекция.

Размер и толщина, с которыми его хоть сейчас можно было брать на кастинг порноактеров, никак не могли быть его обычным состоянием. Говорил, что раздел и обнял ради выживания, а тело-то не врет. Теперь я уже не испытывала благодарности.

Я уперлась руками в его грудь, на которой была маленькая татуировка в виде сердца, и слегка приподнялась…

Шлеп.

Тяжелый пенис упал мне на бедро. Кусок плоти, лежащий поперек моего бедра, был до неприличия горячим. А колючие лобковые волосы, щекотавшие мою кожу, — совсем уж неприличными.

— Это, надо полагать, тоже первая помощь при переохлаждении?

— Это неизбежная физиологическая реакция на контакт кожи с обнаженной женщиной.

Ах, вот как? Его лицо было настолько аскетичным, что я чуть было не поверила.

— Это значит, что я молод и здоров.

Мы что, животные? Он что, ухаживает за самкой, демонстрируя мне свои молодые и здоровые гениталии?

— Это не было неизбежно, а вот то, что вы постоянно пялитесь, — это уже домогательство, вам не кажется?

Я вздрогнула и отвела взгляд.

— Вы сами разделись, так что это не домогательство. А вот почему вы постоянно смотрите на мою грудь?

— Сердечно-легочная реанимация. Просто смотрю, нет ли синяков. Ребра могли сломаться, так что будьте осторожны.

Ах… так вот почему, когда я ненадолго пришла в себя, у меня так болела грудь. Это было из-за сердечно-легочной реанимации. Неужели я была в таком тяжелом состоянии, что перестала дышать?

Я попыталась восстановить события в раскалывающейся от боли голове, но безуспешно. Последним воспоминанием было то, как машина рухнула в ледяную воду и сработала подушка безопасности.

Кстати говоря…

— А где остальные?

Сколько я ни оглядывала тесную хижину, следов Грейсона и Гарсии не было. На полу валялась одежда только на двоих.

— Остальные…

Голос Уинтера, до этого звучавший так уверенно, затих. Его лицо помрачнело, и мои губы, уже готовые поторопить его, задрожали.

— Неужели…

Он медленно покачал головой. Это означало, что они мертвы.

В этот миг у меня перехватило дыхание.

— Джейн?..

Лицо Уинтера, смотревшего на меня сверху вниз, и его голос, звавший меня по имени, стали расплывчатыми, словно под водой. Все отчетливее становились лишь пламя и взрыв, мгновенно поглотившие склад.

— О… опять я одна…

Повторявшаяся сцена мгновенно сменилась. Кладбище под моросящим дождем. Люди в черных костюмах с мрачными лицами смотрят в прямоугольную яму. И муж Сары, который, заметив меня, опоздавшую после слушаний, пробирается сквозь толпу. На его лице не было той дружелюбной улыбки, с которой он пожимал мне руку на вечеринке в честь Дня независимости, устроенной Сарой.

«Почему выжили только вы?»

Слова, брошенные со злостью сквозь стиснутые зубы.

«Почему вы бросили Сару?!»

Я хотела сказать слова утешения, но замолчала. Как я вообще смела пытаться его утешать?

Коллеги говорили, чтобы я забыла, что он просто вымещает свою злость не на том человеке, но я не могла. У него были на то причины.

Ты совершила ту же ошибку, что и Сара, так почему же ты одна трусливо выжила?

Если вдуматься в скрытый смысл этих слов, то он был примерно таким.

В ту ночь, вернувшись с похорон напарницы, я пыталась покончить с собой. Но и тут я совершила ошибку, и попытка с треском провалилась.

В центре расплывающегося мира на меня смотрели глаза цвета густой ляпис-лазури. Цвет, похожий на цвет воды неизвестной глубины, раскинувшейся за окном машины в тот момент, когда мы пробивали толстый лед. Грейсон и Гарсиа все еще там, в этой ледяной воде?

Почему опять выжила только я? Почему опять я так эгоистично выжила? Почему опять я так бесстыдно выжила?

— Эй, что с тобой?

— Опять, я о-одна, выжила…

— Что это еще значит? Дышите медленно и глубоко.

— Я-я т-тоже, должна, была, умереть…

— Джейн! Джейн! Дыши нормально, я сказал!

— А-а-ах!

В тот миг, когда молния пронзила мое тело, я ахнула. Кончики пальцев на ногах сжались от мощного разряда, я выгнулась назад, вся дрожа, и только потом поняла. Молния, ударившая мне между ног, исходила от пальцев мужчины, скрутившего мой сосок.

— Сумасшедший извращенец!

Мой правый кулак врезался ему в подбородок.

— Ох!

Он успел среагировать и попытался увернуться, но было поздно. Удар пришелся вскользь, но все же достиг цели. Он что, из титана сделан? Костяшки пронзила звенящая боль.

Но времени стонать от боли не было. Нужно было обезвредить Уинтера, пока он был дезориентирован. Хотя после панической атаки в голове все еще мутилось, тело, почувствовав опасность, действовало само. Как и тогда, в темных кустах за мотелем, я повалила его на диван и села сверху.

— А… — простонал он. Это был не твердый, усыпанный камнями пол, а мягкий диван, но он стонал так, будто ему было очень больно, что не вязалось с его комплекцией.

— Э… Джейн?..

— Лежи смирно.

Глаза Уинтера, смотревшего на меня снизу вверх, забегали.

— Что, ах… вы сейчас делаете?

Что делаю? Наручники ищу.

Непонятно как, но наручников на его запястьях не было. Я одной рукой схватила два его указательных пальца и начала оглядываться. Удержать оба его запястья моей рукой было невозможно. Но два пальца — запросто. Если вам кажется, что двумя пальцами нельзя обезвредить человека, вы ошибаетесь.

— Лежи смирно, или я сломаю тебе пальцы, — прошипела я низким голосом, когда он попытался вырваться. Если не хочешь закричать от боли ломающихся костей, лежи спокойно.

Наручники лежали на столике перед диваном. Рядом с ними — непонятное металлическое полукольцо. Этим он их открыл?

Я потянулась к наручникам, но немного не доставала. Я слегка наклонилась, и в этот момент он отчетливо, но дрожащим голосом предупредил:

— Джейн, если не хотите быть облитой моей спермой, немедленно слезьте.

Я замерла, уже протянув руку к наручникам.

Стоп. Что это?

Только сейчас я это почувствовала. Мои широко раздвинутые бедра, которыми я оседлала его талию. И под слизистой, в самом центре, что-то твердое и горячее, что извивалось от давления.

Это… это был член Джордана Уинтера!

— Ха!

Я в ужасе попыталась отпрянуть, но моя сухая слизистая грубо скользнула по его пенису.

— Ух!

Уинтер выгнулся и простонал сквозь стиснутые зубы. Из моих спутанных лобковых волос показалась его толстая головка, и в тот же миг из нее хлынула прозрачная жидкость, смочив его пупок и кожу между нами.

Я поспешно отползла на край дивана и сжалась в комок. С ума сойти, просто с ума сойти. Даже если я была в ярости и ничего не видела, как я могла забыть, что я голая? Я что, не в своем уме?

О переохлаждении теперь можно было не беспокоиться. Лицо мгновенно вспыхнуло жаром. Сумасшедшая. Просто сумасшедшая. Я прижала колени к груди и закрыла лицо руками, когда что-то пролетело мимо, и перед глазами потемнело.

— Черт побери… вот это и есть сексуальное домогательство.

Диван скрипнул и качнулся. Уинтер бросил на меня одеяло и встал.

Я откинула край одеяла с головы и посмотрела на него. Уинтер, не обращая на меня внимания, расхаживал по хижине абсолютно голый. Он оторвал бумажное полотенце от рулона на кухонной стойке и, без тени смущения, схватил свой вставший колом, как рог, пенис.

Если собираешься привести себя в порядок, мог бы хотя бы отвернуться? Почему ты стоишь прямо передо мной и держишь свой член так, будто собираешься мастурбировать?

Тут я вспомнила, что на моих лобковых волосах тоже осталась липкая жидкость Уинтера. Мне тоже хотелось вытереться, но я не могла сделать это на глазах у этого мужчины.

А он и впрямь бесстыжий. Уинтер, не обращая внимания на мой взгляд, тщательно вытер свою влажную головку и низ живота.

— Черт бы тебя побрал…

Наши взгляды встретились. В этот момент с губ Уинтера сорвалось ругательство, а из уретры снова вытекла прозрачная слизь. Бумажное полотенце, прижатое к отверстию, намокло и стало прозрачным. Он вытер и то, что стекало по стволу, скомкал полотенце и бросил его в мусорное ведро.

— Я подам на вас в суд за сексуальное домогательство, — пригрозил Уинтер, направляясь к печи.

Невероятно. Кто на кого еще подаст в суд?

Я сверлила взглядом спину Уинтера, который ногой отшвырнул разбросанную по полу одежду и сел перед печью.

— Это не вы ли пытались домогаться человека, который был в шоке и переживал паническую атаку из-за известия о смерти людей?

— Не надо клеветать.

— А трогать соски без разрешения — это, по-вашему, не домогательство?

— Я не трогал, а ущипнул…

— Перед судьей разницы не будет.

Я съязвила, и он резко повернул голову и посмотрел на меня.

— Говорят, смелость от невежества.

Его прищуренные глаза говорили, что я веду себя как дура. Вот уж действительно, наглости нет предела.

— Скручивание сосков для проверки болевой реакции у пациента без сознания — это стандартная процедура, описанная даже в учебниках для военных медиков.

— Но я же не была пациентом без сознания?

— А что мне было делать, если человек, которого я только что спас от остановки дыхания, снова перестал дышать? Не реагирует ни на имя, ни на пощечины, ни на встряхивания.

— …

— Если бы я действительно хотел вас изнасиловать, я бы давно это сделал, — произнес Уинтер, глядя мне прямо в глаза и чеканя каждое слово. Я плотнее закуталась в одеяло и смерила его взглядом.

Его лицо, снова повернувшееся к печи, исказилось. Похоже, подбородок, по которому я его ударила, все еще болел.

— Спасаешь жизнь, а в ответ… — пробормотал он, потирая подбородок. Затем он порылся в мокрой одежде и тяжело вздохнул. Я отвела настороженный взгляд от его все еще обнаженной спины и тоже вздохнула.

За окном начал падать густой снег.