В черных глазах Лексиона отразилась одинокая сережка, мягко поблескивающая на свету.

[Отойдите!]

Стоило лишь закрыть глаза — и перед ним вновь вставала Сериниэль того дня, до мельчайших деталей. Даже дрожь в ее голосе он помнил. Лексион помнил все. Каждое мгновение, которое Сериниэль забыла, без единого пробела. 

Если бы все шло как положено, он должен был выйти в свет за несколько лет до нее: Лексион был старше. Но его мать была из прислуги, а потому о покровительстве не могло идти и речи. Он всю жизнь слышал лишь пренебрежительное «паразит». Ему казалось, что это не имеет особого значения. Аристократы, бесконечно играющие в благородство и творящие глупости, вызывали у него лишь усталость.

С годами мать начала чахнуть из-за болезни. 

Покойный герцог, отец Лексиона, признал ее и самого Лексиона членами семьи лишь потому, что так требовал свет. На деле ему было безразлично все, что касалось любовницы и сына.

Мать умирала в равнодушии, а Лексион все больше черствел, теряя хоть какие-то проблески надежды. Не только герцог с супругой, но и единственный законный наследник рода Розенвестер — его сводный брат — при каждом удобном случае избивал его.

Даже это уже не имело значения. Лексион думал только об одном.

Хочу выбраться из этого дома. Вместе с матерью. Прежде чем она умрет и навсегда покинет меня...

[Это мое желание, Лексион.]

А потом был тот день.

[Хочу, чтобы ты... вышел в свет.]

Его мать, ослабевшая и исхудавшая, просила об этом с особой настойчивостью.

[Половина твоей крови — моя, но другая половина — кровь дворянская. Значит, ты имеешь полное право быть среди них.]

Все равно они не признают меня равным. Я стану объектом насмешек.

Слова, которые он не решился произнести, распирали грудь, но в конце концов Лексион согласился. Ему было жаль мать, столь серьезно просившую о таком пустяке.

Он все же принял участие в дебютантском балу, хоть и запоздало. И, разумеется, произошло именно то, чего он ожидал. 

Он получил изрядную взбучку от сводного брата и его дружков, которые тоже явились на бал с партнершами. Ему пришлось стерпеть унижения и насмешки.

[Паразит, тварь, какого черта ты явился!]

Слушая их издевки, Лексион думал только об одном: если он вернется домой в таком виде, мать только сильнее расстроится.

Вот и все, что его тогда волновало. Но эта мысль продержалась недолго.

[Остановитесь!]

Впервые кто-то заступился за него. В тот день Лексион, глядя пустым взглядом на внезапно появившуюся девочку, сразу понял — эта безрассудная девчонка, рискнувшая вмешаться, принадлежала к совершенно иному миру. Только поэтому она и могла позволить себе такую наивность.

Он опустил взгляд на упавшую перед ним сережку и подумал:

Это жалость? Вроде подаяния, что кидают нищему на улице.

[Вставайте. Быстрее.]

Почему же тогда он не смог оттолкнуть ее протянутую к нему маленькую белую руку?

Может, потому что впервые кто-то пришел ему на помощь. А может, потому что, несмотря на его взъерошенный вид, Сериниэль улыбалась ему так чисто и тепло. Возможно, и то и другое.

Они вместе вернулись в бальный зал. Сериниэль не произнесла ни слова, и он тоже.

Сказать ли ей «спасибо»? Но если это была всего лишь жалость, не станет ли ей неловко? Тогда, может, стоит извиниться за то, что из-за меня ей пришлось пережить все это? Где же ее партнер? Она… разве не знает, кто я?

Или просто делает вид, будто не замечает, что все в этом зале отворачиваются, едва встретившись со мной взглядом?

Из жалости?

Мысли его оборвались, когда вдруг прозвучало приглашение на танец.

[Вы не могли бы... потанцевать со мной?]

Лексион решил, что Сериниэль — просто наивна, раз решила бросить своего блистательного партнера и подойти к такому ничтожному человеку, как он.

Он медленно, очень медленно протянул к ней руку. Ему было интересно — возьмет ли она ее без колебаний. И Сериниэль, мягко улыбнувшись, взяла его за руку. Неожиданно ему стало приятно. Даже несмотря на то, что оба они выглядели взъерошенно и жалко… он все равно был счастлив.

Нужно вернуть ей сережку, прежде чем мы разойдемся.

Лексион машинально перебирал ее в кармане. Он знал, что на блестящем металле остаются следы крови из рассеченной раны, но все равно сжимал украшение.

Когда отдам — все закончится.

Благородную девицу, стоявшую перед ним, он больше никогда не увидит. А даже если вдруг повезет встретить ее вновь, он не осмелится заговорить с ней, как сегодня. Между ними не могло быть ничего, кроме безмолвия — если только она сама не проявит доброжелательность.

Они танцевали, потом молча вместе прошли вдоль зала. Лексион не мог отвести взгляд от Сериниэль. Он наблюдал за ее лицом: за румянцем, за чуть растрепанными золотыми прядями, за зелеными глазами, сиявшими ярче, чем серьга, зажатая у него в руке.

Тем временем момент расставания неумолимо приближался. Перед Сериниэль остановилась богато украшенная карета, и Лексион понял, что сказка этой ночи подошла к концу.

[Меня зовут Сериниэль Верделет.]

Он знал это имя. Графский дом Верделетов. Говорили, что у графа и его супруги есть единственная дочь, появившаяся на свет спустя много лет после свадьбы. 

[Могу я спросить, отпрыском какого дома вы являетесь?]

Он не смог ответить. Род Розенвестеров никогда не признавал его членом семьи. А если она узнает, что он тот самый Лексион, о котором судачит весь свет, тот, кого называют «паразитом» и жалким бастардом, — как она посмотрит на него?

[У меня нет рода.]

На этом все и закончилось. Лексион сказал это и отвернулся, а Сериниэль не успела его остановить. Когда он обернулся, карета уже отъезжала. Так Лексион и не вернул серьгу.

— Нет… не то чтобы не смог вернуть, — не захотел, — тихо произнес Лексион, погруженный в воспоминания.

Порой ему казалось, что если он вернет эту серьгу, вскоре и сам поверит, будто встречи с Сериниэль никогда не было. Да, вот она, эта жалкая, до смешного мелочная причина, по которой он так и не вернул украшение.

Он видел Сериниэль не раз. Правда, для нее эти встречи были незаметными, но все же — были. Он смотрел, как она улыбается, стоя в стороне, а потом тихо уходил. Это было единственным утешением, которое у него оставалось.

[Несправедливо, говоришь?]

Вспоминая их разговор в лавке Пола, Лексион усмехнулся.

[Не понимаю, что именно тебе кажется несправедливым. Изначально в наших с тобой отношениях несправедливость всегда ложилась на мои плечи.]

Он говорил искренне. В их отношениях он никогда не был выше. Всегда внизу, всегда в тени. Вечное неравенство.

— Чертова игра в благородного аристократа...

Знала бы ты хоть немного, каково это — шагнуть в ту клетку, из которой всю жизнь пытаешься выбраться. Если бы хоть чуть понимала, ты бы не смогла сказать такое.

— [Ты счастлива, Сериниэль?]

— [Да, счастлива.]

Услышав этот ответ вновь, он почувствовал, как все, что он так долго строил, рассыпается.

— Ты все забыла. И говоришь о несправедливости, — Лексион коротко усмехнулся.

— [Ну и хорошо.]

Он действительно думал, что на этом все.

Лексион стал герцогом только из-за Сериниэль. Но это оказалось бессмысленным. Стоило увидеть ее лицо, сияющее от счастья перед свадьбой с Каллианом, как все рухнуло. С самого начала у него не было права. Права появиться в ее жизни, вмешаться в ее судьбу. Так Лексион отошел в сторону, сжимая в ладони сережку.

Но теперь все было иначе.

[Хочешь, я помогу? Я могу.]

Это прозвучало как предложение, но предложением не было. Даже если ты не протянешь мне руку, я все равно смогу удержать тебя. Особенно если ты несчастна. Если ты больше не улыбаешься.

Лексион осторожно положил серьгу в шкатулку. Он молчал и очень долго смотрел на ее блеск. Как и всегда.