Коридор тонул во тьме. Кина, вышедшая по делу на пару минут, едва не засыпала на ходу. Она тихонько зевнула несколько раз и торопливо направилась обратно к своей кровати.

«Кажется, господин уже вернулся»…

Вспомнив оброненные вполголоса слова одной из служанок, Кина невольно улыбнулась. Каллиан действительно иногда возвращался навеселе.

Поначалу она переживала: вдруг выпивший хозяин может обидеть госпожу — поднять руку или что-то в этом духе. Но опасения оказались напрасными.

После свадьбы с Сериниэль он почти не жил дома. Почти сразу ушел на рудник и пропадал там из-за работы.

Жаль, молодожены все-таки…

И Кина прекрасно знала, как сильно Сериниэль хочет ребенка. Поэтому, когда Каллиан возвращался домой пьяным, для Кины это было почти хорошим знаком.

В такие дни он неизменно заходил в спальню, выпивал с Сериниэль еще немного и проводил с ней ночь. Точнее говоря, они вступали в близость. Понять это было несложно: стоило им переспать, и через пару дней Сериниэль тут же звала врача — на всякий случай, с робкой надеждой.

Она в последнее время выглядела совсем нехорошо…

Кина не знала причины, но уже несколько дней состояние госпожи казалось ей странным. Сериниэль не делилась этим с прислугой, но, возможно, могла рассказать мужу. И если супруги проведут вечер вдвоем, может, настроение госпожи улучшится.

С этими мыслями Кина шла по коридору, когда вдруг остановилась.

Что?..

Она нахмурилась и взглянула туда, откуда доносился слабый свет — на самый конец коридора. Там находился кабинет Каллиана.

Почему он там в такое время…

Была уже глубокая ночь. И уж тем более — после того, как он вернулся навеселе, — какое дело могло у него быть в кабинете?

Кина поколебалась, потом осторожно подошла ближе. А затем ее лицо вспыхнуло тревогой.

— Госпожа…

Среди открытых настежь дверей в кабинет, прямо перед распахнутым сейфом, на полу сидела Сериниэль. Кина бросилась к ней почти бегом.

Госпожа плакала.

— Что случилось?.. — начала Кина, но внезапно умолкла, заметив, что та держит в руке. — Что… почему здесь… такое?

В прозрачном стеклянном флаконе, который сжимала девушка, переливалась густая темная жидкость. Даже если бы на бутылочке не было аккуратно наклеенного ярлыка с названием, Кине и так было ясно, какое это лекарство. 

Причина была проста. В домах знатных людей юные служанки становились не просто рабочими руками, а исполняли любую волю хозяев. Это означало, что даже неприятные, запрещенные и никому постороннему не предназначенные поручения падали именно на их плечи.

И поручения эти бывали самые разные. Одним нужно было достать яд — такой же, какой Лерайе подсыпала Сериниэль. Другие требовали притащить непристойные стимуляторы, дурманящие порошки, вещества для забав и порока.

А еще были те, кто велел приносить лекарства, чтобы после близости не наступила беременность. Иначе говоря — противозачаточные.

Точно такие же, как тот флакон, который теперь держала Сериниэль.

Сквозь густую темную жидкость, переливавшуюся в стекле, отражались ее глаза — ярко-зеленые, полные глухой ярости.

[Наш уговор помнишь? Сери не трогаешь. Спать с ней нельзя].

Каллиан никогда не соблюдал обещания, данного Лерайе. Даже до того, как Сериниэль умерла от яда, они иногда вступали в близость. Всегда по одной схеме: как и сегодня, он возвращался пьяным. И в такие вечера, перед тем как коснуться ее, Каллиан обязательно предлагал ей выпить.

[Просто хочу создать настроение…]

Сериниэль почти не переносила алкоголь, но он неизменно произносил эту фразу и молча наблюдал, как она, смутившись и не желая обидеть мужа, послушно осушает бокал.

Каждый раз он подмешивал в вино именно это.

— [Сериниэль, у тебя что-то случилось?]

Это было уже вскоре после их свадьбы. Лерайе как-то заметила: мол, почему подруга выглядит такой подавленной.

— [Вы не были вместе со свадьбы? Ни разу?]

Сериниэль, краснея до ушей, призналась в этом. Лерайе только рассмеялась — легко, звонко, с оттенком издевки.

— [Я знаю, ты хочешь ребенка, это неудивительно. Но я переживаю за тебя. Мужчины — дело тонкое. Нужно уметь их уговаривать. Не уверена, что ты сможешь, но попытайся].

— […Лерайе?]

— [Ладно, я достану тебе средство, чтобы легче было забеременеть. Больше я ничем помочь не могу].

Теперь Сериниэль понимала: Лерайе просто смеялась над ней. Над женщиной, которая даже не имела возможности забеременеть. А разговоры про «лечебные средства» были лишь способом подвести ее к чаше с ядом.

Но обманута оказалась и сама Лерайе.

[Но мне тоже иногда хочется другого удовольствия…]

Каллиан никогда не собирался хранить верность их договоренности.

— Госпожа, вы… вы ведь не пили это, правда? Нет… почему вообще такое стоит в кабинете господина… — Кина лепетала невпопад, но Сериниэль ответила ровно, без единой эмоции:

— Пила. Всегда.

— Что?..

— Знаешь, какой код от сейфа, Кина?

После того как она выбежала из спальни, Сериниэль сразу направилась в кабинет Каллиана. В этом доме это было единственное место, которым он распоряжался сам и куда не допускал никого. Даже чтобы просто найти сейф, ушло немало времени. Но когда она наконец обнаружила его, возникла проблема с кодом.

Сериниэль перебрала все числа, которые хоть как-то могли иметь отношение к Каллиану. Она уже и не помнила, сколько раз ошиблась. И вдруг в голове вспыхнула цифра.

— День рождения Лерайе.

— Что?..

— Забавно, правда?

Как раньше хохотал Каллиан, опьяненный до невменяемости, так теперь смеялась и она — бессильно, ломко, почти безумно. Кина глядела на нее так, будто сейчас расплачется, но Сериниэль этого уже не замечала.

— Ха…

Смех оборвался, превратившись в тихий звук, и прозрачные слезы упали на пол кабинета. Но она плакала не от боли.

[Тебе не нужно ничего делать. Просто будь рядом… тихая, послушная].

Сериниэль застыла.

[Ты все равно ни на что не способна…]

Они не только украли у нее все — ребенка, которого она хотела; семью, в которую верила; жизнь, которую она пыталась построить. Каллиан превратил ее в удобную игрушку. В дешевую, никуда не годную вещь, которой можно пользоваться, когда захочется. Как он и сказал — «иногда для развлечения».

Она хотела убить его.

Нет. Возможно, убить и их, и себя.

Сериниэль до боли прикусила губу, поднялась так резко, будто ее толкнули, и направилась к выходу.

— Госпожа! — отчаянно позвала ее Кина.

Но Сериниэль не обернулась.

Она вышла из особняка.

⚜ ⚜ ⚜

Ночной воздух был холодным.

Сериниэль сидела прямо на земле, неподвижно, глядя куда-то вдаль пустым, расфокусированным взглядом. Она не двигалась ни на миллиметр — просто тихо, беззвучно смотрела на край обрыва, теряющийся во тьме.

— Мамочка… — слова сорвались с ее губ еле слышным стоном.

Мама. Папа. Не «мать с отцом» — так она почти никогда их не называла, разве что в глубоком детстве.

Кому-то со стороны это могло бы показаться странным или даже смешным, но Сериниэль ничего не могла с собой поделать.

Темные, вязкие чувства, похожие на бездонное болото, тянули ее вниз, и никакого сопротивления она уже оказать не могла.

Она чувствовала себя так, будто потерялась в бескрайнем море.

И в такую минуту единственные имена, которые она могла выкрикнуть хотя бы мысленно, были имена родителей.

Даже Веллесу она не могла сказать того, что пришлось пережить. 

Глаза Сериниэль, отражавшие ночное море под обрывом, оставались тусклыми. Причина, по которой она пришла сюда, была проста. Ее родители умерли именно здесь.

Карета, в которой они ехали, сорвалась с этого обрыва и разбилась — так все и закончилось.

Тел Сериниэль так и не увидела. Море унесло их прежде, чем кого-то успели позвать на помощь. Нашли только обломки уничтоженной кареты.

Могила у родителей была, но в гроб положили только их любимые вещи. Ничего больше. Поэтому, всякий раз, когда ей становилось слишком тяжело, когда она хотела убежать или когда тоска по родителям становилась невыносимой, Сериниэль неизменно приходила именно сюда.

Сегодня все было так же, как всегда.

— Мы ведь договаривались… что я буду жить хорошо…

Может, это было больше похоже на обращенную к самой себе клятву, но тогда, вскоре после смерти родителей, здесь, на этом обрыве, она действительно дала обещание.

Что попробует жить дальше. Что они не должны слишком беспокоиться о ней и грустить. Что пусть там, где они теперь, им будет спокойно и легко. Но если бы родители увидели, кем она стала теперь… что бы они сказали?

Ей казалось, что во всем виновата она сама. Что все произошло из-за нее.

Она ненавидела себя — такую глупую, что без тени сомнения доверяла Каллиану и Лерайе. Ненавидела себя за то, что, вернувшись из самой смерти, она снова оказалась игрушкой в их руках. 

Да, она понимала головой: это не ее вина, а их. Но когда сердце порвано в клочья, самое легкое — обвинить себя. И пусть это было глупо, она все равно делала это.

Вот почему Сериниэль снова и снова шептала слова извинений.

— Простите меня.

Мама, папа. Простите.

Ее хрупкий голос смешался с шумом волн и растворился в воздухе.

Сериниэль молчала. Поднимавшаяся злость, горечь, обида — все вместе стало прозрачными слезами, которые безвольно стекали по лицу.

Она чувствовала себя разбитым солдатом, потерявшим все. А может быть, так оно и было.

Сквозь слезы она слабо усмехнулась.

И в тот момент, когда она вновь опустила голову, перед ее глазами вдруг появилась чья-то ладонь.

Крупная рука протягивала ей носовой платок.

— Не понимаю.

В черных, как ночное море, глазах Лексиона отразилось ее отрешенное лицо.

— Почему я каждый раз вижу тебя именно в таком состоянии?