До конца понять другого человека невозможно.

Как бы ни старались окружающие, единственный, кто способен пройти вместе с тобой весь путь от первого чувства до последней мысли, — ты сам.

Именно поэтому Люси могла представить то, чего не сумела бы представить за Йенику или Лортель.

Какой стала бы она сама после смерти Эда.

Перед ней рыдала другая Люси, выросшая в мире, где Эд Ростейлор погиб. И многое о её жизни не требовало вопросов.

Достаточно было мысленно поставить себя на её место.

Если последними словами Эда было требование выжить любой ценой, то она бы выжила. Даже если жизнь после этого превратилась бы в простое исполнение чужой последней воли. Даже если каждый следующий день пришлось бы переживать только потому, что умерший человек попросил не умирать.

Какую ценность тогда можно найти в собственном существовании?

Можно было спросить об этом у девушки, которая сейчас плакала у неё на груди. Но Люси уже знала слишком многое и без ответа.

Она прижала двойницу крепче и шмыгнула носом. На привычно бесстрастном лице той едва заметно проступала скорбь. От одного этого выражения внутри начинало ломить.

Эта Люси осталась жива, но никому не сказала об этом.

Остров Акен медленно превращался в ад, Йеника сходила с ума от горя, выжившие цеплялись за остатки порядка, а Люси всё это время пряталась и не показывалась людям.

Значит, у неё была причина.

Причина, которая казалась важнее и Йеники, и спасения тех, кто ещё оставался на острове.

Стоило закрыть глаза, и картина начинала складываться сама. Всё-таки Люси рассуждала о себе. К тому же Йеника уже дала главную подсказку.

«С тех пор как я решила превратить Акен в святилище, я обыскала остров весь, до последнего закоулка. Тела Эда нигде не было».

«Это ты его забрала, да?»

Йеника решила, что Эдово тело унесла здешняя Люси.

И Люси ей поверила прежде всего потому, что на её месте поступила бы точно так же.

Потеряв Эда, она попыталась бы вернуть его.

С Глоктом всё было иначе. Прошло достаточно времени, чтобы принять его смерть и оставить связь с ним в прошлом. Люси сумела его отпустить. Эда — не сумела бы.

Учитель, который показал ей, что такое жизнь, и человек, с которым она эту жизнь делила, занимали в ней разные места. До сих пор они казались почти равными по значению, но теперь Люси особенно ясно почувствовала разницу.

Рана не успела бы затянуться. Она сохранила бы тело Эда и ушла в исследования звёздной магии.

Цель была чудовищной, но не невозможной.

Люси знала человека, который потратил на звездоведение всю жизнь и в конце концов действительно создал магию воскрешения. Профессора Гласта давно не было в живых, однако сам факт его успеха оставался.

Глокта она не пыталась вернуть с помощью разработок Гласта по другой причине. Для самого Глокта подобное нарушение запрета было бы грехом. Великий маг сознательно прожил отпущенную ему жизнь и принял свою судьбу. Насильно вытащить его обратно значило бы не спасти, а оскорбить.

С Эдом всё иначе.

В какой-то момент он стал для Люси не менее важен, чем Глокт. А потом, пожалуй, даже важнее.

Эд не был человеком, который благоговел перед запретами. И он оказался единственным спутником, с которым Люси могла прожить жизнь, оставаясь понятой.

Поэтому сомнений не было: ради его возвращения другая Люси пошла бы на что угодно.

Только вот профессора Гласта больше нет. Его научное наследие тоже сгорело.

По запасу маны и способности применять её Люси превосходила почти любого мага, однако в теории звёздной магии и в исследовательской работе до старого профессора ей было далеко.

Значит, пришлось бы начинать с нуля.

И в полном одиночестве.

Исследования по возвращению мёртвых относятся к тем запретам, о которых нельзя даже просить коллег о помощи. Связавшийся с такой работой человек рискует плохо кончить, а чем больше посвящённых, тем выше вероятность, что кто-то посторонний заметит неладное.

Нужна была закрытая среда, где никто не станет вмешиваться годами.

И Йеника сама создала такую среду.

Святилище. Запечатанный остров Акен.

Для Люси лучшего места не придумать.

Она снова закрыла глаза и позволила воображению довести картину до конца.

Наверное, всё происходило в пещере на западном берегу, там, где находилась могила Глокта. Об этом месте знали только Люси и Эд. Достаточно было натаскать туда оборудование, наложить несколько слоёв маскировки — и даже спустя годы никто бы не нашёл лабораторию.

Там лежало бы сохранённое тело Эда.

От развалин сгоревшей Академии Люси собрала бы все уцелевшие бумаги, книги и заметки, какие смогла найти, а потом начала бы заново выстраивать звездоведение, шаг за шагом приближаясь к запретной области.

Даже если бы воскрешение удалось, цена была очевидна. В историю магии Люси вошла бы как преступница, нарушившая величайший запрет, и превратилась бы во врага всего магического сообщества. Вероятно, всю оставшуюся жизнь пришлось бы скрываться и бежать, как Зелан.

Ей было бы всё равно.

Она взяла бы это на себя одна.

Сотни, тысячи листов пергамента. Формулы, выкладки, неудачные гипотезы, переписанные доказательства. Большая часть жизни ушла бы на исследования — и Люси приняла бы это без колебаний.

Профессору Гласту понадобилась целая жизнь, чтобы дойти до воскрешения.

Но Люси — гений. Она быстрее других понимает ману, быстрее усваивает магическую теорию, быстрее превращает знание в рабочую систему.

То, что Гласт строил десятилетиями, у неё могло занять гораздо меньше времени.

Однако «меньше» не означало «быстро».

Пять лет. Десять. Никто не знает.

Годы ожидания растянулись бы в вечность.

Снаружи остров всё глубже проваливался бы в кошмар. В глазах людей гасла бы жизнь. А Люси сидела бы в тёмной прибрежной пещере и продолжала писать.

Шорох карандаша по бумаге. Расчёты. Новые построения. Новые варианты звёздных схем.

Записи постепенно заполнили бы всю пещеру, стопки поднялись бы почти до потолка.

И однажды, когда тиканье времени перестало бы ощущаться вовсе, рука внезапно замерла бы над очередным листом.

Тяжело.

Одиноко.

Больно.

Грустно.

К тому моменту Люси уже несколько лет жила так, будто переступила через эти чувства и оставила себе одну-единственную цель — воскресить Эда.

Но чувства не исчезают оттого, что ими некогда заниматься.

Иногда плотина прорывается без предупреждения. Пальцы вдруг слабеют, карандаш падает, и следом накатывают слёзы, которые невозможно остановить.

Теперь Люси поняла, почему Зелан вызывала у неё такую странную печаль.

Зелан Рассекатель слишком напоминала её саму — такую, какой она стала бы без Эда.

Потеряй она его, и, возможно, тоже превратилась бы в мага, который годами бродит по миру без настоящего дома и без возможности выбраться из прошлого.

Наверное, Люси чувствовала это с самого начала. Поэтому и не могла сблизиться с Зелан.

— Тебе было тяжело.

Она сказала это тихо и погладила рыдающую девушку по спине.

Утешить её по-настоящему Люси не могла.

Сколько ещё лет той придётся терпеть? Сколько времени отделяет её от результата? Даже приблизительно не ясно.

В бездонном болоте чужой скорби Люси могла дать только одно: понимание того, что эта боль ей не чужая.

И всё же здешняя Люси отличалась от неё заметно.

Она выглядела измученной. К одежде шнурами были привязаны свитки, книги, рабочие записи. По одному этому виду становилось понятно: путь и в самом деле был почти таким, каким Люси только что его представила.

Просто оказалось слишком трудно.

Настолько трудно, что терпеть дальше в одиночку она уже не могла.

Поэтому и позвала сюда себя из другого мира.

Девушка с осунувшимся лицом заговорила севшим от слёз голосом:

— Ты такая, какой я хочу стать.

Может быть, сейчас этот образ казался ей нелепо далёким. Будто сколько ни тянись, даже близко не подойдёшь.

Но ей нужно было убедиться хотя бы в одном: такая возможность существует.

Жизнь не обязана быть пустой.

Каждый, кто до последнего пытается выжить, достоин уважения.

В мире достаточно вещей, имеющих цену, чтобы уже сам прожитый день мог светиться изнутри.

Люси только что стояла перед Йеникой и говорила это без стыда и колебаний. Для девушки, которая годами жила в темноте, такая версия самой себя, должно быть, казалась ослепительной.

Однако она существовала.

Где-то среди бесчисленных развилок мира Люси действительно могла стать такой.

Значит, нельзя утверждать, что здешней Люси этот путь закрыт навсегда.

Люси сжала её в объятиях и кивнула. Длинные речи здесь были не нужны.

— Угу.

Когда-нибудь закончится и эта скорбь.

Даже если цель далеко, почти за горизонтом, шаги всё равно складываются в путь. Можно годами гоняться за бабочкой, едва различимой в небе, а потом однажды обнаружить её у себя на ладонях.

Люси представила это вместе с ней.

Исследования не прекращаются. Теория звёздной магии становится всё точнее и сложнее. Наконец приходит день, когда Эд открывает глаза.

Он приходит в себя, выбирается из гроба и, увидев Люси, только устало и растерянно усмехается.

Она бросается ему на шею и долго плачет, уже не пытаясь сдерживаться.

А потом работы снова будет по горло.

Путь ещё далеко не закончится.

Нужно вывести Йенику из Временной тюрьмы. Остановить Лортель, сгоревшую в жажде мести. Найти Велброка, который, вероятно, восстанавливается где-то на материке после долгого отдыха, и довести дело с ним до конца.

Большую часть сердца у него уже вырезали, так что второй раз должно быть проще. Но приключение всё равно окажется долгим.

Вдвоём они справятся. Пройдут через новые беды, одну за другой, и всё-таки закончат начатое.

А после смогут искать новый дом.

Официально Эд мёртв. Люси нарушила запрет. Красивой, публичной жизни им, скорее всего, не видать.

Ну и что?

Можно поставить домик где-нибудь в горах Рамельн и жить бок о бок. Можно уехать на побережье Клем, ловить рыбу и каждый день смотреть на море. Если они вместе, место не так уж важно.

— И тогда ты тоже сможешь сказать, что жизнь чего-то стоит, — уверенно произнесла Люси.

Сейчас для другой Люси такая возможность казалась, наверное, недостижимой.

Но однажды нынешняя боль превратится в старый шрам, а она сама сможет говорить о жизни без ненависти.

Люси крепче обняла её за спину. В носу неприятно защипало.

— ...Пора тебе возвращаться, — сказала здешняя Люси, вытирая слёзы.

Только возвращаться было нечем.

В бою с Йеникой Люси израсходовала всё. Чтобы восстановить запас маны, ей потребовалось бы не меньше нескольких лет.

Тогда другая Люси полезла за пазуху и достала кольцо, покрытое множеством трещин.

— Это... это же...

Золотое кольцо феникса Гласта.

В её мире артефакт разрушился, когда Люси силой вытянула из него ману для боя с Великой Мудрицей Сильванией. Но здесь Сильвания не вмешивалась в события, а значит, оставшееся после Эда кольцо могло уцелеть.

И оно уцелело.

Из треснувшего металла снова поднялась мана.

Другая Люси вытянула из кольца весь запас звёздной энергии и без остатка передала его ей.

Люси смотрела на неё, не веря происходящему.

— Этого мало. Если потеряешь концентрацию, можешь снова промахнуться мимо нужного мира. Так что выкинь из головы всё лишнее.

— Что?..

Другая Люси уже вытерла лицо и теперь говорила, стиснув зубы:

— Я рада, что увидела тебя. Мне хватило самого знания, что ты жива, что ты счастлива и не отрицаешь собственную жизнь. Для меня это уже спасение.

Потом её лицо стало твёрдым.

— А теперь возвращайся туда, где тебя ищут.

Люси невольно нахмурилась, но двойница не дала ей возразить.

— Когда попадёшь обратно в поток своего мира, сосредоточься на мане Эда Ростейлора. Найди именно её.

Среди сотен и тысяч пересекающихся линий нужно будет снова ухватиться за руку Эда, который всё это время ищет Люси.

— Он ведь наверняка до сих пор мечется по потокам в поисках тебя. Не заставляй его ждать дольше.

— А ты?..

— У меня самой дел по горло. Мне некогда.

На лице другой Люси появилась улыбка.

Очень неловкая.

Люси и в своей жизни улыбалась так редко, что могла пересчитать такие случаи по пальцам. А видеть это выражение на собственном лице со стороны было и вовсе странно.

Возможно, улыбаться эта девушка научилась на своём тяжёлом пути. Привычка, которой прежняя Люси никогда не имела.

— Спасибо, что осталась жива.

После этих слов тело стало невесомым.

Звёздная мана сомкнулась вокруг Люси. И почти сразу она поняла: за годы исследований её двойница поднялась в этой области гораздо выше того уровня, который был знаком самой Люси.