– Эй, что ты делаешь?

Я окликнул незнакомого мальчишку. По пути на прогулке я свернул в соседний парк и увидел там маленькую спину – чьё-то детское, маленькое тельце, которое, похоже, уже несколько часов бегало туда-сюда по площадке. Наверное, он был младшеклассником.

Маленькое тело. Тонкие руки и ноги. На аккуратном лице уже долгое время застыло серьёзное выражение. Потоки пота стекали с его лба, словно слёзы, он стирал их рукавом спортивной куртки, и те разлетались в стороны. На летящих каплях отражался оранжевый свет, и они вспыхивали яркими искрами.

Но сильнее всего сердце сжало даже не это. Его лицо – до боли знакомый профиль. До абсурда честное, до упрямства не смиряющееся, до последнего не желающее сдаваться. Потому что он чуть-чуть, совсем чуть-чуть накладывался на чью-то фигуру из прошлого. Того самого «кого-то», кто был чуть постарше этого мальчишки, но всё равно ещё ребёнком. Кого не признавали, кто упрямился, психовал, бегал, бегал, бегал – и, задыхаясь, пытался добежать до места, которого вообще не существует.

Пот попал в глаза, жёг, от этого хотелось разреветься, но небо в то лето было таким безумно синим, что слёзы высохли ещё до того, как успели пролиться. Даже сейчас, стоит закрыть глаза, я всё это отчётливо вижу. Летний день, самый жаркий в году, когда я поклялся себе никогда и ничего из этого не забыть.

Воздух пах солнцем. С земли сильно тянуло сырой пылью. Пот солоновато стекал по щекам.

Точно тем же самым – что когда-то делал «тот парень» – мальчишка передо мной занимался и сейчас.

Ставил пальцы на землю, вперив взгляд вперёд, выравнивал дыхание и срывался с места. Чуть-чуть не доходя до скорости, с которой бег «идёт», сбрасывал темп, возвращался на исходную, снова ставил пальцы на землю. И так по кругу.

Он просто до одури отрабатывал старт. Похоже, был слишком сосредоточен, мой голос до него не долетел. Я поднялся с лавочки и глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух. В нём будто бы чувствовалась лёгкая сладость. Хотя сакура ещё даже не зацвела.

– Эй, ты. Что делаешь?

Теперь я крикнул уже гораздо громче. Мальчишка вздрогнул и поднял на меня глаза.

– А?

Пот потёк по его лбу. Ветер шумно прошелестел. Длинная чёлка, закрывавшая большие глаза, взметнулась. В его чёрных, как ночное небо, зрачках мой силуэт становился всё крупнее, а граница между ним и миром – всё чётче.

Ещё секунду назад я был всего лишь частью пейзажа, а теперь сделал шаг в его мир. Так люди и встречаются, и так же понемногу начинают быть связаны друг с другом.

– Рад знакомству. Я Сэгава Харуёси, – сказал я.

Тогда он тоже представился:

– Пр… приятно познакомиться. Я – Харутo.

Это было весной, когда до конца университетской жизни оставалось уже рукой подать.

Так у меня и появился знакомый младшеклассник.

***

– Ну, и вот такая история со мной вчера случилась.

– Окно открыть можно?

– Открывай.

Не успел я договорить, как Такума, сидящий на пассажирском сиденье, уже нажал кнопку и опустил стекло. В салон ворвался ещё прохладный весенний ветер, выгнал застоявшийся тёплый воздух и заодно приподнял ему чёлку.

– Хороший ветерок, о да, – сказал он и, уткнувшись подбородком в край окна, принялся вполголоса напевать старую «айдольскую» песенку. Песню о любви, которая всегда появляется вместе с весной.

– Всё-таки весна, – заметил я.

– Спасибо, капитан Очевидность. Я хоть и не отличник, но тоже додумался. Сколько лет мы уже вместе таскаемся? – хмыкнул Такума.

– От таких тупых шуточек можно и воздержаться. И вообще, ты меня слушал? – уточнил я.

– Слушал-слушал. История о том, как ты подсел к прекрасному мальчику начальных классов и в итоге тебя забрала полиция.

– Я такого не говорил.

Похоже, его совершенно не интересовало моё знакомство с тем школьником.

Полчаса назад я одолжил у отца машину и поехал встречать старого друга со школьных времён на вокзал. Он вынырнул из здания почти вымершего местного вокзала, и я сразу его увидел. Черты лица стали взрослее, настоящий молодой мужчина, но стоило ему улыбнуться – и он снова становился тем самым старшеклассником, каким был раньше.

Он поднял руку: «Йо».

Я ответил: «Йо».

И этого короткого обмена хватило, чтобы расстояние, которое отмерили годы, за секунду схлопнулось. Для нас обоих это, конечно, было только к лучшему.

Закинув его вещи в багажник, я вырулил с парковки перед вокзалом и по знакомой до боли дороге поехал по областной трассе. Скорость – те самые километров пятьдесят четыре.

Если, условно, три года старшей школы считать прогулочным шагом, то три года университета пронеслись как раз на этой скорости. Наверное, и оставшийся год проскочит так же быстро.

Уставившись в мелькающие за стеклом виды, Такума оторвался от своего «концерта» и спросил:

– Слушай, а ты ещё долго тут ошиваться собираешься?

– Ещё недельку, наверное. Как только начались каникулы, я почти сразу сюда вернулся, так что на этот раз и так задержался. Пора уже и к поискам работы готовиться. А ты?

– А я… фиг его знает. Времени у меня побольше, так что, может, пока здесь поживу. У меня же уже есть предложение работы.

Сказано это было настолько буднично и небрежно, что у меня аж перекосило лицо:

– Чего? Серьёзно? – руки сами дрогнули, и руль чуть повёл машину к центру дороги.

– Эй-эй, поаккуратнее, – возмутился Такума, глянув на жёлтую линию.

– Просто… ну, не знаю. Я ведь ещё даже к заявке не притрагивался.

– Ну, конечно. Хару у нас такой странно-правильный. Сейчас наверняка сидит и мучается: «А что я вообще хочу делать?», как какой-нибудь средний школьник.

– У…

– Попал в точку, да? Вот в этом ты до безумия неуклюжий, честно слово. Надо просто хоть куда-нибудь двинуться. Пока идёшь вперёд, в любом случае куда-то придёшь. И место это, знаешь, может оказаться в сто раз интереснее, чем то, что ты себе рисовал сначала. Дороги, они, в конце концов, всегда куда-то ведут. Ну что, до сих пор не догнал?

От его слов у меня чуть зазвенело в ушах. Я и сам прекрасно понимал, что, если выложиться и куда-то добежать, там обязательно что-то будет. Но вот этот самый первый шаг – он требует чертовски много сил. И, наверное, храбрости.

Чтобы не сидеть в позиции «подопытного», я бросил ответку:

– Слушай, а ты сам не из-за ссоры с Хоритой сюда свалил?

Такума явно подавился воздухом. Хорита Мако – так зовут его девушку.

Поступив в Токио, где-то к золотой неделе он уже успел начать с ней встречаться. Она старше нас на три года, сейчас в магистратуре. Я видел её пару раз: красивая и очень умная.

С моей точки зрения, она была таким идеальным взрослым примером. Потому что мало кто вообще способен воспринимать Такуму как «ребёнка» и обращаться с ним именно так.

– С чего ты это взял? Мако что-то говорила? – его взгляд врезался мне в щёку.

– Да нет. Просто такое ощущение. Слова сейчас прозвучали так, будто ты их не только мне адресовал.

– У…

– Значит, попал, – я усмехнулся. – Я вот и про тебя думаю, знаешь ли, что ты до безумия неуклюжий. Ну и что, она против?

Такума тяжело выдохнул и откинулся на спинку сиденья.

– Ну, смотри. Фирма, конечно, крупная. Зарплата нормальная, соцпакет, всё как надо. Только специальность чуть не в ту сторону, что я учил, понимаешь? Мако говорит, что жалко, мол, мои знания пропадут. А мне, по правде, там интересно.

– Это у тебя третье по списку место было?

– Ага, третье.

– Ну вот, вот тебе и ответ.

– Тоже так думаешь?

– Она просто не хочет, чтобы ты потом жалел.

– А я, между прочим, не с бухты-барахты это выбрал. Тоже думал, прикидывал. Просто… хотелось, чтобы меня кто-нибудь толкнул вперёд.

– Ну вот, а ты говоришь, – фыркнул я.

Мы свернули на перекрёстке, въехали в более узкую улочку и сбросили скорость. Дорога тут была неровная, машину трясло, заодно и нас обоих. В одном пространстве, в одном и том же тряском ритме.

– Слушай, Хару. А ты помнишь, что здесь раньше стояло? – Такума кивнул вперёд.

На обочине вдоль дороги торчал щит с гербом города и надписью о планах по расширению проезжей части. Я невольно обрадовался: с разъездами будет проще, риска зацепить кого-нибудь меньше. Но чтобы расширить дорогу, надо сначала что-то снести. Не потеряв ничего, получить что-то новое невозможно.

Участок под расширение уже был огорожен конусами, землю ещё даже не выровняли, но место уже превратилось в пустырь. И этого было достаточно, чтобы я совсем не мог вспомнить, что здесь когда-то стояло.

– Нет. Хотя, казалось бы, сколько раз мы мимо ходили, – покачал я головой.

– Вот именно, грустно как-то. Забыл – и всё, как будто и не было, – вздохнул Такума.

– Кстати, ты заметил, что комбини у вокзала закрыли?

– Да нет, он же работает.

– Уже нет. Старый закрыли, вместо него другой бренд заехал. Вот так, не заметив, город меняется. Вечности ни для чего нет. И, наверное, так и дальше будет – постоянно что-то исчезает и что-то появляется.

Между нами повисло чувство. Самое обычное чувство, очень простое, если попытаться назвать его словами. Но стоило бы только придать ему форму – назвать вслух – и оно бы тут же вцепилось нам в сердца зубами. Было бы больно. Очень. Поэтому мы оба выбрали не делать этого.

Через какое-то время Такума первым разрезал тишину своим обычным тоном:

– О, вон уже видно. Тут, по крайней мере, всё по-старому, – сказал он.

Перед нами показалась школа, в которой мы провели три года. Всё с тем же фасадом. Мы и сами удивились, как сильно облегчённо выдохнули, увидев её неизменной.

***

Зайти на территорию школы для меня тоже было событием – давненько такого не было.

Если бы Такума не сказал: «Пошли, составишь компанию, мне к учителю Ватанабэ надо», – у меня вообще не нашлось бы повода зайти в уже «отученную» школу.

Поздоровавшись с дядечкой из администрации, мы вдвоём направились в учительскую.

Несмотря на субботу, кроме учителя Ватанабэ нас ждали ещё несколько преподавателей. Расстановка столов почти не изменилась, но кое-кто уже успел перевестись в другие школы: на одном столе, где раньше стояли семейные фотки, теперь выстроился строй маленьких фигурок мобильных воинов.

В окно, распахнутое настежь, тянулись так близко растущие ветки сакуры, что казалось, до них можно дотянуться рукой. До полного цветения оставалось несколько дней. А до того момента, когда белые лепестки порозовеют и начнут красиво кружиться в воздухе, ещё чуть-чуть.

– Но всё-таки, Мидо. Ты опять здоровенный стал. Не к двум ли метрам подбираешься? – рассмеялся учитель Ватанабэ.

– Да ну вас. Рост уже давно остановился. Это просто… как бы это… «масштаб личности» подрос, – ухмыльнулся Такума.

– Ха-ха-ха, вот это ты загнул, – учитель хлопнул его по плечу.

– Ай, больно же, – тот тут же ответил лёгкой сдачей по плечу в ответ.

Таких сцен в старших классах я никогда не видел. Тогда он скорее получал выговор, чем стебался. Но прошли годы, накопились общие воспоминания, и теперь они могли вот так – как старые приятели – обмениваться шуточками и рассказами. Наверное, если это всё ведёт к такой картине, то вся упорная работа Такумы в школьные годы и правда была не зря. Потом они углубились в обсуждение каких-то незнакомых мне младших ребят из клуба, и я, чтобы не мешать, чуть отодвинулся.

В чужих воспоминаниях посторонним места нет.

И тут я встретился взглядом с одной учительницей. Она, сдерживая смешок, тепло мне улыбнулась. За стёклами очков по-прежнему прятался строгий, колкий взгляд, но в целом в ней стало как будто больше мягкости. Это была учительница Фурусато.

Скоро как раз исполнится четыре года, как она стала учителем, так что, возможно, к профессии она уже успела хоть немного привыкнуть. Если подумать, та колючесть, что я чувствовал от неё раньше, – это, наверное, была просто броня, которую серьёзная Фурусато надевала вместе с деловым костюмом. Чтобы ученики не садились на шею. Чтобы как взрослый человек уверенно стоять на ногах.

Когда мы были школьниками, расстояние между нами и тем местом, где стояла она, было слишком велико, чтобы такое понять. Но сейчас, спустя три года, я могу хоть немного это осознать.

– Давненько не виделись.

– Да, давненько. Сэгава – вот это действительно ДАВНЕНЬКО!

– А я? – встрял Такума.

– А ты, Мидо, каждый раз, как возвращаешься в наши края, сюда заглядываешь.

– Вот как, – хмыкнул я. – Но всё равно, такие, как Такума, наверное, редкость?

– Да, пожалуй, – учительница Фурусато опять мягко улыбнулась и заправила длинные волосы за ухо.

– Наверное, редкость. Всё-таки это уже не ваша повседневность. Вы закончили школу, выросли и каждый теперь ищет своё место. Со мной было так же. Но иногда вернуться – полезно, правда?

– Всё вспоминается… то время.

Так сказал – но, если честно, у меня почти нет воспоминаний о том, как мы в старших классах где-то вместе тусовались. Нет, не то чтобы у меня амнезия или меня травили, ничего такого. Я каждый день ходил в школу, отлично помню, как с друзьями ходили на летний фестиваль, как корпели над подготовкой к экзаменам, как перед вступительными мы всей компанией шли молиться в храм.

Просто стоило выйти за территорию школы – и в большинстве сцен я был один. Один ходил в разные места, один занимался разными делами, один смеялся. Те дни уже ушли далеко, но всё, что я тогда чувствовал, до сих пор течёт во мне тёплой кровью, совсем не поблекнув.

Прищурившись, я посмотрел в окно на синее весеннее небо и подумал: все чувства, которые я прожил тогда. Радость, злость, тревога, печаль – всё вместе, в сумме, это однозначно была моя юность. Драгоценное время, которое и сделало меня тем, кто я есть сейчас.

– Да… я тогда тоже немного недоглядела. Думала, что ты, Сэгава, серьёзный прилежный ученик, и представить не могла, что ты участвуешь в заговоре газетного кружка.

– «Заговор» – звучит слишком громко. И вообще, вы что, знаете про то дело, Фурусато-сэнсэй?

Всё-таки, даже если мы выпускники, обсуждать «конкурс мисс школы» посреди учительской – перебор. Его и тогда-то официально «не замечали», делали вид, что ничего не знают, и сейчас, по документам, учителя должны оставаться в неведении.

Похоже, она это поняла: Фурусато-сэнсэй слегка наклонилась ко мне ближе и тихонько хихикнула. Потом, почти шёпотом, будто делясь секретом, сказала – так, что защекотало в ухе:

– Знаешь, теперь я – куратор газетного кружка.

В голосе звенела сдержанная радость, и я сам невольно улыбнулся. Наверное, сейчас учительница Фурусато намного более популярна, чем в наши времена.

***

Оставив Такуму, который всё ещё оживлённо болтал с учителем Ватанабэ, я решил немного прогуляться по школе в одиночестве. В выходной в здании было мало людей, и никому не было дела до меня в гражданской одежде. Разве что по пути мне попался мальчишка в форме – для меня ещё знакомого фасона. Он вежливо кивнул и тут же, топоча по полу, умчался по коридору. И тогда, и сейчас в любой школе обязательно найдутся те, кто правило «по коридорам не бегать» соблюдает только на бумаге.

Вдруг мне вспомнилось лицо одной учительницы примерно моего нынешнего возраста.

В памяти оно заменилось озорной улыбкой.

Да, надо поправиться: по крайней мере сейчас таких людей, которые совсем не бегают по коридорам, нет. Я почему-то почти уверен, что и Фурусато-сэнсэй, когда никто не видит, иногда вприпрыжку несётся по лестнице – шаг у неё точно стал легче.

Я поднялся по ступенькам и направился в бывший наш класс. Аудитория, где после выпускного уже никого нет, всё равно хранила смутный след тех, чьих имён я даже не знаю – нынешних выпускников. На доске бледно виднелись мелом выведенные поздравления с окончанием школы. Классный девиз был уже другим, не таким, как у нас.

Я провёл рукой по гладкой поверхности ближайшей парты – под пальцами нащупались неглубокие царапины. Наверное, кто-то от скуки выводил их канцелярским ножом. Как раз на том месте, где когда-то сидел я.

Раз уж так вышло, сел туда ещё раз, впервые за долгое время. Разумеется, и парта, и стул были уже не те, что принадлежали мне. Может, поэтому вид казался чуть-чуть другим?

Или дело в том, что рядом, то есть на соседних местах, теперь никто не сидел. Всё, к чему я привык, будто чуть выцвело, покрывшись лёгким, сероватым светом. Мы всегда понимаем ценность чего-то по-настоящему важного только после того, как этот сезон уже прошёл. Ветер распахнул окно, шторы надуло, и в полутёмный класс пролился кусочек голубого неба.

На миг мир вернулся в те времена, когда мы были старшеклассниками. Голос учителя, читающего вслух учебник. Шум перемены. Такума, который меня подкалывает, и Аканэ, которая меня зовёт.

Но стоит шторам снова лечь на окно, класс опять становится нынешним – через три года после выпуска. Иллюзия рассеивается, и дотянуться до неё уже нельзя. Время действительно прошло.

Это больше не моё место.

Мне стало немного грустно. Настолько, чтобы в этой грусти чувствовалась тяжесть прожитых воспоминаний. Но вот печально мне не было. Потому что в свои двадцать один я уже вполне понимаю: так и должно быть.

***

Я уткнулся лбом в парту и задремал. Разбудила меня вибрация в кармане – зазвонил смартфон. Даже не посмотрев, кто звонит, я по привычке пару раз ткнул по экрану, подавил зевок и взял трубку:

– Алло…

– Ты где и чем вообще занят?

Ну конечно, это был Такума.

– Сплю в классе.

– Хорошо устроился.

– Ага. Ты уже закончил?

– Ага. Думаю, перед тем как валить отсюда, заглянуть в спортзал. Ты сейчас можешь подойти?

– Понял. Встретимся там.

– Окей.

Я поднялся со стула и вышел из класса. Напоследок ещё раз огляделся, словно фотографируя комнату взглядом, и только потом закрыл дверь.

Добежав до лестницы, я, перепрыгивая через ступеньку помчался вниз. На первом этаже, миновав зал дзюдо, оказался уже у входа в спортзал. Как и договаривались, Такума меня ждал.

– Сорян за ожидание.

Он отпер дверь ключом, который одолжил у учителя Ватанабэ, и перед нами открылась слишком уж огромная для двоих площадка. На выпускном я пел здесь гимн школы и думал, что, наверное, уже никогда сюда не войду. Так что сейчас было немного странно и… волнительно.

Такума уверенным шагом направился к кладовке для инвентаря и вернулся оттуда с двумя парами видавших виды кроссовок и баскетбольным мячом. Одну пару он взмахом бросил мне – шнурки расправились и кроссовки, описав дугу под высоким потолком, полетели прямо в руки. Звук моего голоса эхом пошёл под своды.

– Это ещё что?

– Иногда кто-нибудь забывает обувь, так что я заранее припрятал запасной комплект. Рад, что его не выкинули. Размер подходит?

Я проверил цифры на подошве – да, как раз.

– В самый раз.

– Отлично. Тогда… пошли играть в баскет.

– Нет, не пошли.

– Чего это?

Он искренне удивился – но именно это удивило уже меня.

Человеку, который со средней школы до универа играл в команде, баскетбольному маньяку, противостоять мне, который в баскет толком играл только на физре, – какое тут может быть соревнование?

– Как ни крути, я всё равно не выиграю.

– Тогда так. Играем один на один, ты нападаешь первым. Как только я у тебя мяч выбиваю, твоя атака закончена. Дам тебе десять попыток. А себе… ну, мне хватит и одной. У кого больше очков – тот и выиграл.

– Объясни, как из «я не выиграю» тут получается «тогда»?

– На кон ставим сегодняшнюю выпивку.

– «Ставим выпивку», говорит… – я поморщился. – Не надо так гладко всё решать за меня.

Но пока я возмущался, он уже спокойно зашнуровывал кроссовки, и мне стало неловко отступать, так что в итоге я тоже их надел. Я ожидал, что запасная обувь будет разлохмаченной и убитой, но её явно аккуратно обслуживали – сидела она довольно удобно.

Я встал, пару раз стукнул носком по полу – отозвался глухой, плотный звук и быстро затих.

Такума тем временем присел, разминая суставы, сгибая и разгибая ноги, проверяя, как двигается тело. Я тоже после долгого перерыва сделал пару упражнений – и почувствовал, как внутри постепенно просыпается жара.

Закончив разминку, Такума хлопнул мячом об пол и перебросил его мне. Я вернул, он снова отдал – это был молчаливый сигнал начала матча.

Он отступил на нужную дистанцию, сел пониже и, подзадоривая, протянул:

– Ну давай, давай.

Я отбил мяч о паркет – там – и тот послушно вернулся в ладонь. Из окна под потолком в зал пробивался свет – видно было кусочек голубого неба. Того самого весеннего синего. Юношеского.

Иногда всё это называют «по-подростковому пафосным» и смеются, но я, на самом деле, такие вещи совсем не ненавижу. Точно. Ничуть не ненавижу.

Я сделал глубокий вдох, а потом резко выдохнул. И на том же импульсе рванул к кольцу.

Естественно, Такума тут же врезался в мою траекторию, перекрыв путь. Я выставил левую руку вперёд, защищая мяч и удерживая дистанцию, и продолжал вести мяч там, куда он дотянуться не мог.

– Смотри-ка, а ты, кажется, загорелся.

– А то. А то мой лучший друг тут чуть было не заплакал от недолюбви.

– А, вот оно что. Ну спасибо, тогда… оуп.

Он внезапно проломился через мою «щитовую» руку, протянул свою длиннющую лапищу к мячу, и я, развернувшись, ушёл от него, обогнув с другой стороны.

– Охо, – удивился он за спиной.

Я сам удивился не меньше. Вышло даже слишком хорошо. Передо мной открылась пустая, никем не занятая полоса площадки. Думаю, ради таких моментов все баскетболисты и выматываются на тренировках. Когда снова ловишь это чувство, готов терпеть что угодно.

В голове мелькнул профиль вчерашнего мальчишки. Только у него это было явно не ради кайфа. Там было что-то другое, более отчаянное.

Не задерживаясь на этой мысли, я вбежал в свободное пространство и, сбрасывая скорость, резко затормозил. Кроссовки скрипнули по паркету, тело остановилось ровно там, где надо. Я согнул ноги, оттолкнулся и выпрыгнул, посылая мяч в сторону кольца.

Мяч красиво закрутился и полетел по дуге.

Я уже сжал кулак – вот теперь минимум ничья у меня в кармане. Даже если оставшиеся девять бросков будут заблокированы, у Такумы всего одна попытка: хуже, чем этот один мяч, он теперь не сделает.

Но этим сладким, лёгким расчётам суждено было разбиться о чью-то руку, метнувшуюся сверху к мячу. Чью? Ну, угадайте с трёх раз. Если только призраки не играют в баскет, в зале кроме меня и Такумы никого не было.

Он перехватил отскочивший мяч и, ухмыляясь, сказал:

– Осталось девять.

И я понял, что уже завёлся по-настоящему.

***

Первый заход оказался самым удачным. Со второй, третьей, четвёртой попытки я всё явственнее чувствовал, как падает скорость и тупеют движения. Ноги болели, руки наливались свинцом. В университете физкультура – это лишь факультативный предмет, и кроме него я ничем спортивным не занимался. А то, что предмет этот я закрыл ещё на первом курсе, означало, что нормально я не двигался уже два с половиной года.

К тому же после первой атаки Такума начал отчётливо чувствовать дистанцию и стоял в защите надёжнее – пробиться к броску было всё сложнее.

– Чёртов выносливый монстр, – прорычал я, задыхаясь, глядя в лицо другу, который, кажется, даже не вспотел.

– Хе-хе. Воспринимаю как комплимент, – самодовольно отозвался он.

Восемь попыток – позади, и всё впустую. Осталось всего две. Как хочется дать пощёчину себе, который думал: «Да ладно, хоть одно попадание само собой залетит».

Такума снова кинул мне мяч. Я, шатаясь, дошёл до трёхочковой линии. Нужно было хоть немного восстановить дыхание, иначе даже выигрышный шанс превратится в проигрыш. Еле переводя дух, я решил потянуть ещё чуть времени и заодно – вдруг сработает – морально его подцепить.

Спорт очень сильно зависит от головы. Если тебя кто-то поддерживает, силы будто берутся откуда-то сверху. А уж если у финиша стоит тот, кого ты любишь, то, возможно, и за пять секунд сто метров пробежать попробуешь… ну ладно, это уже фантастика. Но хотя бы толчок в спину это дать вполне может. А иногда этот один шаг вперёд нужен отчаянно.

– Эй, Такума.

– Чё, сдался?

– С чего бы. Я тут подумал…

Информация из головы всплыла сама собой, как только я до этого вспомнил профиль вчерашнего мальчишки. Бровь у Такумы дёрнулась.

– То, что Хорита так упирается против твоего места работы…

– Я ж говорил, тему закрыли.

Он оборвал меня на полуслове и в тот же момент машинально перекинул мне мяч. Годы игры впитались в рефлексы: поймал – отдал, поймал – отдал. Я этим и воспользовался – сорвался с места.

– Эй, ты, так не честно!

– Это не нечестно. Это называется тактика.

Двумя шагами я поравнялся с ним, дождался, пока он, опять же на автомате, двинется перекрывать путь, и тут же сместился в другую сторону, обойдя его. Каким бы «монстром выносливости» он ни был, усталость всё равно не ноль. Его колено предательски дрогнуло, и он чуть не упал вперёд. Я этим воспользовался и прорвался как можно ближе к щиту. Чуть позже я почувствовал, как за спиной догоняет его шаг. Если бросать сразу, всё повторится, как в первый раз.

Поэтому я дождался, пока он полностью сократит дистанцию, и зажал мяч обеими руками…

Такума, решив, что я уже перехожу в бросок, больше ничего не мог сделать – только подпрыгнуть. В этот момент я просто выпрямил колени. Ноги при этом всё ещё стояли на полу.

– А…

Голос Такумы гулко отдался под потолком.

Сместив тайминг, я подпрыгнул так, будто мы поменялись местами. Всё вокруг задвигалось в замедленном кадре. Чуть развязавшийся шнурок на кроссовке. Искажённое досадой лицо Такумы. Потолок спортзала. Голубое небо.

Потом – обратно, туда, где висело кольцо, в которое я целился. Я выпустил мяч точно в эту точку.

– Лети-и!

В какой-то момент я осознал, что футболка полностью прилипла к спине от пота. Горло пересохло до хруста. И всё равно – именно сейчас, в эту секунду – было чертовски кайфово.

Оранжевый мяч ударился о дужку, подпрыгнул, пару раз покрутился по краю, словно балансируя, и всё-таки свалился внутрь кольца.

– Чёрт… Попасться на такой примитивный финт…

Пока мой приятель корчился от злости, я шустро начал последнюю попытку в атаке – но на этот раз он меня остановил в два счёта. Нет ничего бесполезнее второй внезапной атаки. Да и сам я уже был выжат досуха.

– Итого у меня два очка. Ты всё ещё будешь играть, Такума?

– Ещё бы. С чего ты решил, что уже победил?

Мы хлопнули ладонями, меняясь местами: я – в защите, он – в нападении. Такума шумно выдохнул, выровнял дыхание и бросил мне мяч. Я, подражая ему же, вернул передачу – и тут он двигаться начал уже совсем по-другому. Поймав мяч, он в том же движении, будто просто дышит, сразу же его запустил.

– Э?

Я лишь стоял и смотрел на траекторию. Мяч вышел из его рук, описал идеальную дугу и мягко, без малейшего касания кольца, скользнул прямо в сетку. Чистый, тихий, до неприличия красивый бросок. Сетка звякнула, качнулась – и только тогда мир как будто снова пошёл дальше.

– Так. Победа за мной.

Он вскинул кулак и торжественно объявил вердикт.

– С какого перепугу? Получилось же вничью!

– Не глупи. У меня «трёха», значит, три очка. У тебя – обычный двухочковый. А правило я озвучил вначале: у кого очков хотя бы на одно больше – тот и победил. Следовательно, победил я.

– Знаешь, я видел такие номера в манге. Это жульничество. Ты с самого начала к этому вёл, да?

– Уха-ха-ха. Ну да. А-а, классно размялись.

Судя по его довольной рожe, все эти мои бурчания он и правда заранее заложил в сценарий. Обидно, но спорить было не с чем – чистейшее поражение.

Такума подобрал катившийся под кольцом мяч и пару раз отстучал им по полу. У меня это выглядело как у любителя. У него же казалось, будто мяч сам тянется к широкой ладони, прижимается и отпружинивает обратно по собственной воле.

– Слушай, Хару. По поводу штрафа в виде угощения…

– Да понял я, понял. Проиграл так проиграл, сегодня плачу я.

– Да не в этом дело. Забей на угощение. Лучше договорим то, что ты там начал.

– Что именно?

– Во как. Совсем, значит, вылетело. Это что, был блеф, что ли?

– Да о чём ты вообще?

– О том, почему Мако против моего места работы.

– А, ты про это.

Я и правда выкинул это из головы.

– Не то чтобы блеф… Просто мысль мелькнула. Мне показалось, что Хорита не просто так упирается. Скорее, она наоборот – по-своему тебя подталкивает.

– С чего ты взял?

– Ну… если подумать, она вообще не из тех, кто стал бы «не разрешать» тебе идти туда, куда ты реально хочешь, только потому что «жалко специальность».

Пока я говорил, я почти был уверен, что до какой-то степени он и сам это понимал. Просто не мог ухватить, зачем она так делает, и потому вся эта «несвойственная Мако» реакция его напугала – вот он и сбежал сюда.

Такума остановил дриблинг и начал крутить мяч на пальце.

– Допустим. И?

– Ну и… Тогда зачем ей возражать? Я же не Хорита, так что стопроцентной версии у меня нет. Но, может, она решила стать для тебя последней проверкой.

Если она скажет «не надо», и после этого ты легко дашь себя переубедить – значит, это желание у тебя было так себе, на полшишечки. Тогда, в какой-то момент, ты почти наверняка начнёшь жалеть.

А вот если, несмотря на её «против», ты всё равно хочешь туда – значит, даже когда будет тяжело, ты сможешь там идти дальше. С тем же упрямым, отчаянным выражением лица, как у того мальчишки, что вчера бегал на площадке.

– Знаешь, Хару… Ты изменился.

– Да?

– Ага. И всё равно – спасибо. Как-то полегче стало.

– Ну и отлично.

Наши голоса ещё немного кружились под потолком пустого спортзала и медленно растворялись в тишине.

***

Мы выгрузили вещи у дома Такумы. По плану мы и так собирались разойтись до вечера, а тут просто вышло чуть раньше. Причина была простая: едва сев в машину, Такума явно улетел мыслями куда-то далеко и почти не был «здесь». Вид у него был такой, будто ему очень хочется подумать. И, вероятно, поговорить – с одним конкретным человеком. Для этого ему нужно было немного одиночества.

– Тогда до вечера.

– Ага… Спасибо, что подвёз.

– Не за что.

Я тронулся с места, и парень, который меня на полголовы выше, быстро превратился в маленькую фигурку в зеркале. Этот большой паренёк честно махал мне рукой до последнего, пока я не свернул за угол.

***

Дома Канна как раз гипнотизировала духовку. Собранные в хвост длинные чёрные волосы азартно подрагивали – как хвост радующейся собаки. Она что-то напевала себе под нос; лёгкая, прозрачная мелодия разливалась по комнате вместе со сладким запахом сахара.

В средней школе моя сестра по уровню поведения мало отличалась от пацана начальных классов. Но с тех пор, как она поступила в старшую и вступила в клуб, всё резко поменялось. Всё лишнее топливо теперь сжигает клубная деятельность.

Стоило Канне обрести выход для энергии – и она неожиданно стала совершенно обычной, даже образцовой старшеклассницей. Подружек прибавилось, появилось чувство стыда, она увлеклась готовкой и косметикой. Я, конечно, не спрашивал напрямик, но вполне возможно, что у неё появилась и какая-то своя первая любовь.

– О, Хару, ты вернулся.

И всё же, когда она поворачивалась ко мне и улыбалась во весь рот, это была та самая Канна, которую я знал с детства.

– Я дома. Что готовишь?

– Яблочный пирог. В телеке только что показывали рецепт – вот я и подумала, почему бы не попробовать.

– Звучит вкусно. Я бы от кусочка не отказался.

– Подожди, разве ты сегодня не говорил, что ужинать дома не будешь?

– Угу. У меня же сегодня студенческий формат: пьянка.

Я достал из холодильника пакет молока и налил в стакан. Белая волна, звякая, поднималась по прозрачному стеклу. Пакет в руке постепенно становился легче, и последняя капля шлёпнулась на поверхность.

– Алкоголь вообще вкусный?

Канна протянула руку: «Дай», – и я передал ей пустой пакет. Она набрала туда воды, тщательно прополоскала и поставила сушиться.

– Не знаю… Думаю, тебе яблочный пирог понравится гораздо больше.

– Вот и отлично. Ты правда будешь его есть?

– Конечно. До встречи ещё время есть, да и после спорта я проголодался.

Я кивнул, залпом осушил стакан и только тогда понял, насколько на самом деле хотел пить.

– Окей. Осталось минут пять, пока допечётся. Я пока всё подготовлю, а ты переоденься, ладно? От свежести пирог будет в сто раз вкуснее.

– Уговорила.

Я оставил стакан на кухне, и Канна, как ни в чём ни бывало, сполоснула и его тоже. Я поблагодарил, она только махнула рукой и снова прилипла взглядом к духовке, на сей раз с ещё более счастливой миной.

Под её возобновившийся напев я вышел из гостиной и направился к себе в комнату.

***

После горячего душа я вернулся в зал, где Канна уже ждала меня с недовольной мордашкой «ну где ж ты так долго».

Я извинился и плюхнулся рядом на диван. На стеклянном столике стояла тарелка с кусочком яблочного пирога аккуратной равнобедренной «горкой». Рядом – шарик ванильного мороженого под шоколадным соусом. От жара пирога мороженое уже чуть поплыло. Похоже, именно из-за этого Канна и дулась.

Поймав мой взгляд, она почему-то поспешила оправдаться:

– Мороженое я купила готовое.

– Да не в этом дело, – я усмехнулся. – Я как раз подумал, что выглядит очень вкусно.

– Правда?

– Ага. Ну что, попробуем, пока горячее?

– Угу. Итадакимас.

– Приятного.

Мы одновременно вонзили вилки в золотистую корочку. Зашуршало: хруст. Запах стал ещё ярче. Тушёные яблоки внутри блестели, как растопленное золото. Первый кусок наполнил рот мягким вкусом масла, а после пары жевательных движений проявилась яблочная кислинка. Может, конечно, я и предвзят, но это было вкуснее, чем во многих кафе.

– Ммм. Очень вкусно.

– Ура, – довольно сказала Канна.

Убедившись, что я действительно ем с удовольствием, она и сама попробовала. Тщательно пережёвывая, кивнула: «Да, удался, удался», – и даже сама себя похвалила.

Мы сидели плечом к плечу, хрустели пирогом и на автомате включили телевизор. Субботний вечер – ничего особенно интересного. Поклацав все каналы, я остановился на местной инфопрограмме: знакомый ведущий гулял по незнакомому городку.

– Смотри, как весело.

– Кому, ведущему? Да он же работает, наверное, не до веселья.

– Я про тебя. Какая-то ты сегодня довольная. Что-то хорошее случилось?

– Угу. Ну как… Просто ты сказал, что мой пирог вкусный.

– И всего-то?

– Не «всего-то», а вообще-то. Когда то, во что ты вкладывал силы, хвалят – это очень приятно. А если это ещё и то, что тебе самой нравится – вдвойне.

– Хм…

Я отломил ещё кусочек, пожевал, проглотил и позвал:

– Канна.

– А?

– Всё-таки он правда вкусный.

– Я рада.

– Прямо очень вкусный.

– Ещё больше рада.

– Тогда скажи «спасибо».

– Спасибо, что сказал, что вкусно.

– Всегда пожалуйста.

– Стоп. А почему это тот, кто угощает, должен говорить «спасибо»?

– О, только сейчас поняла?

Я хмыкнул, и Канна, подпихивая в рот мороженое, возмущённо протянула «мууу». И тут судьба явно решила наказать меня за подкол. На экране, на фоне какой-то репортажной беготни, внезапно показали знакомое лицо, и я едва не подавился пирогом.

Я закашлялся, грудь свело болью, Канна в панике стала хлопать меня по спине, сунула в руку стакан чая со льдом. Между глотками, на грани жизни и смерти, я всё равно не отрывал глаз от телевизора.

Хотя волосы теперь были аккуратно подстрижены, а щетина выбрита, я бы ни с чем не перепутал эту большую фигуру, низкий голос и глаза – детские, сияющие, словно в них набросали россыпь звёздной пыли.

Это был Кантоку.

И Кантоку, улюлюкая из телевизора, орал:

«Уоооо, яяяя сделал эээтоооо!!!»

– Ты как? Живой, Хару?

Голос Канны казался далёким.

– Это… Кантоку.

– А?

Она тоже перевела взгляд на экран и вслух прочитала появившиеся титры. Самостоятельный фильм. Лауреат такого-то фестиваля. Название – такое-то. Сюжет – такой-то.

Кусочки информации лезли в голову россыпью, и я никак не мог сложить их в целую картинку.

Пока я пытался, было достаточно одного: парень, который когда-то по-детски размахивал руками и рассказывал о «мечте», сейчас всё ещё её преследовал – и, похоже, сейчас наконец-то её догонял. Этого было более чем достаточно.

– Аха-ха-ха…

У меня само собой вырвался смех. По коже побежал рой мурашек, всё тело дрогнуло.

На сидящего рядом внезапно захохотавшего брата Канна посмотрела с лёгким ужасом, но я уже не мог остановиться.

Я смеялся. Ну а что ещё тут делать? Правда ведь, по-другому тут не получается. Может быть, это пока только стартовую линию черту прочертили… Но одно только присутствие Кантоку на этом экране, впервые за столько лет, сжало мне грудь до боли.

Я обожаю такие простые истории – где тот, кто честно старался, в итоге получает награду.

– Это твой знакомый? – осторожно спросила Канна, когда я отсмеялся.

Её наивно-растерянная физиономия показалась мне ужасно забавной, и я ущипнул её за нос. Она захлюпала, завозилась и возмутилась:

– Ну что за фигня!

К тому моменту сюжет уже переключился на другую новость. Мимолетная, после долгих лет, встреча. В следующий раз я, наверное, увижу Кантоку уже в другом месте. На куда более большой сцене. Так, чтобы он меня не заметил. Хочется однажды идти по улице, увидеть на какой-нибудь киноафише его имя и подумать: «Эй, я ведь когда-то снялся у него массовкой». И тихонько этим похвастаться кому-нибудь – как маленьким чудом, о котором никто больше не знает.

Такую крошечную, но очень важную удачу я где-то в глубине души сейчас попросил.

***

До встречи с Такумой оставалось ещё время, так что я чуть раньше вышел из дома и по дороге заглянул в тот самый парк. И там, как и вчера, маленькая спина упрямо неслась навстречу солнцу, раз за разом.

Он явно меня не заметил, так что сначала я купил в автомате спортивный напиток и себе – горячее какао. С холодной бутылкой в правой руке и горячей банкой в левой я подошёл к мальчишке и позвал по имени:

– Эй, Харуто!

– Э, а, ва-ва…

От неожиданности он чуть не споткнулся, но всё же удержался на ногах, бешено вращая руками в воздухе. Щёки у него были красными – не от заката, не от напряжения, уж точно не от стеснения. Это было лучшее доказательство того, как долго он здесь один старался.

Наконец, шумно выдохнув, Харуто выровнялся и улыбнулся.

Его ещё по-детски высокий голос повторил моё имя:

– Сэгава Харуёси-сан.

– А чего это вдруг полным именем?

– И правда, почему… Наверное, потому что вы старше?

Причина была какой-то странной.

– Можешь звать просто Сэгавой. Или Хару. Или Хару-сан. Полностью же неудобно.

– Хм… Тогда буду звать вас Сэгавой-сан.

– Это почему ещё?

– Потому что я тоже Хару.

– М-да… Логично. Тогда и я буду звать тебя по фамилии. Как тебя зовут?

– Э?

– Ну?

Он уставился на меня круглыми глазами, потом вдруг широко улыбнулся:

– Тогда это будет секрет. Пусть Сэгава-сан зовёт меня просто Харуто.

Он говорил так, будто ему от этого только веселее.

– Ну… ладно, если тебе так больше нравится.

– Да, так и хочу.

– Договорились.

Я приложил холодную бутылку к его раскрасневшейся щеке. Харуто взвизгнул тоненьким голоском, почти как девочка:

– Х-х-х… что вы делаете?!

– Это бонус от старшего товарища – за то, что так стараешься. Пей.

– Правда? Спасибо!

Похоже, тот факт, что я его «подколол» со льдом, он тут же забыл. Счастливо прижав бутылку, он принялся активно глотать, громко шумя горлом.

– Фууу… Вкусно!

– Рад слышать.

Сделав пару пауз на вдох, Харуто допил до дна и аккуратно выкинул бутылку в урну. Я тоже осушил своё какао и сел на скамейку.

Харуто явно колебался, но, когда я похлопал рядом, сел тоже – однако, оставив между нами расстояние в одно тело.

– Обидно, знаешь ли, такое расстояние.

– Я весь мокрый.

– Мне не мешает.

– А мне мешает.

Он так сказал, а я на всякий случай максимально сосредоточил внимание на обонянии. В воздухе пахло ещё не распустившейся весной. С каждым днём в этом запахе становилось всё меньше холода и всё больше солнца.

Естественно, от него ни грамма неприятного запаха не было.

– Не надо меня нюхать.

– Тоже заметил, да?

– Сэгава-сан странный.

– С чего это вдруг. Ничего такого мне ещё никогда не говорили.

– Ну… вы пытаетесь нюхать пот человека, который просит этого не делать.

Харуто смотрел на меня с видом «это точно что-то не в порядке».

– Прости. Не думал, что тебе прям настолько неприятно. Больше не буду.

– Точно?

– Точно-точно.

– Тогда прощу.

– Знаешь, я вообще-то взрослый человек и должен тебе сказать: Харуто, тебе стоит научиться хоть чуть-чуть людей подозревать.

– Сэгава-сан странный, но не плохой. Даже ребёнок это понимает.

И он растянул лицо в широкой, глуповатой улыбке.

– Понятно. Ну, тогда скажу так: Харуто – хороший, честный мальчик. Я взрослый, так что уж это-то от меня не скроется.

– Думаешь, я хороший?

– Думаю.

– Было бы здорово…

– Слушай, Харуто.

– Да?

Качели тихо скрипели. Качалка-балансир застыла. Безымянная бабочка перелетала с цветка на цветок, а я за ней лениво наблюдал.

Прошло несколько минут, прежде чем я наконец решился спросить:

– Почему ты так отчаянно здесь бегаешь?

– Э?

– Наверняка у тебя есть причина.

– Это так заметно?

– Ну… чуточку. У меня тоже когда-то было похоже.

Он явно думал – говорить или промолчать. Я решил просто подождать. Часы на площадке показывали чуть за пять. С Такумой я договорился встретиться к семи, так что времени у меня ещё полно.

В конце концов Харуто вскочил с лавки. С носка он мягко коснулся земли, твёрдо встал на ноги. Но ноги всё равно дрожали. Повернувшись ко мне, Харуто смотрел как-то странно – будто и растерянный, и готовый вот-вот расплакаться, и при этом упрямо старающийся улыбаться.

– Сэгава-сан, а вы когда-нибудь были совсем один? Прям вот один-одинёшенек?

Солнце светило ему в спину. Маленькая спина отбрасывала маленькую тень. И тень эта ни с чьей другой не соприкасалась – она тоже была одна.

Я немного подумал и честно ответил:

– …Нет.

– Понятно. Вот здорово. А вот я – был. Наверное, с год назад всё началось. Мы раньше круто дружили, всегда вместе играли, а потом… они вдруг перестали со мной общаться. Я знаю, почему, но это как раз из тех причин, на которые я никак повлиять не могу. Всё равно я хотел играть с ними, поэтому пытался вести себя так же, как остальные. Но не вышло. В итоге я остался один.

То, что он рассказывал, наверное, происходит где угодно в мире. Но для того, кого это касается лично, это, может быть, хуже конца света. Я только догадывался, что он чувствует, и как раз поэтому не мог отделаться дежурными утешениями.

Вот бы мир был устроен попроще в такие моменты. Как в игре: прочитал доброе заклинание – и все раны затянулись.

– Зато мне дали шанс. Сказали: если хочешь обратно в компанию – давай соревноваться на стометровке. Если я обгоню лидера, меня снова примут. Вот поэтому я и бегаю.

Наверное, именно потому, что нигде нет таких удобных «заклинаний», этот мальчишка и вцепился в мир так отчаянно. Бежит, цепляясь за него тонкими руками и ногами, которые вот-вот переломятся, дрожащими ногами давит в землю – изо всех сил.

– Ты крутой, Харуто. Правда крутой.

Я поднялся и растрепал ему волосы.

– Эй, что вы делаете! – возмутился он, но выглядел при этом чуть спокойнее, морщинка между бровей разгладилась.

Но от этого само по себе ещё ничего не решилось. Хорошо бы он выиграл этот забег. А если проиграет – что тогда?

Моя рука сама собой застыла, и Харуто с удивлением посмотрел на неё. Потом его маленькая ладонь крепко схватила мою. Наши тени слились в одну.

– Я больше не хочу быть один. Мне страшно. Лучше уж умереть, честное слово.

Он вскинул голову. Хотя он сам сделал этот шаг ко мне, я так и не нашёл подходящих слов. Судя по всему, лицо у меня было весьма глупое – потому что Харуто, которому вообще-то самому сейчас было тяжелее всего, вдруг стал жалеть уже меня.

– Да я шучу. – Сказал он тоном, в котором не было ни грамма шутки.

***

Мы с Харуто разошлись, и я пошёл дальше один. Бесконечно длинный день всё никак не хотел заканчиваться. Мир был залит светом. Я почти дошёл до станции и, хотя спешить было не обязательно, специально выбрал кружной путь.

«Я больше не хочу быть один».

Где-то в глубине уха снова и снова звучал его голос. Звучал и не стихал. Эмоции внутри закрутились в воронку и швырялись по кругу так яростно, словно были готовы порвать меня, даже если поранили бы обоих – и его, и меня.

«Один…» – повторил я шёпотом. И тут вспомнил. Почему вообще я так ответил?

Почему смог так ответить?

«Сэгава-сан, а вы когда-нибудь были совсем один?»

«…Нет».

Нелепость какая. Я ведь был один. Постоянно один. Но ни разу по-настоящему не чувствовал себя одиноким. Выходит, я никогда не был «один-одинёшенек».

Рядом со мной будто всегда кто-то был. И не то чтобы это могло быть правдой – но чувство было именно таким.

Когда я очнулся, оказалось, я уже прошёл мимо нужного места.

– Назад.

Я специально сказал это вслух, поднял голову – и увидел белого котёнка. Он, наверное, был ещё совсем малыш. Маленькое тело, синие глаза. И этими синими глазами он смотрел прямо на меня. Потом повернулся и пошёл вперёд. Не мяукнул ни разу.

И всё равно мне отчётливо показалось, что он говорит: «Пошли».

Более того – будто был уверен, что я пойду следом, и поэтому ни разу даже не оглянулся.

Кошки вообще не редкость. И я не то чтобы как-то особо их любил. Но именно с белым котом у меня в памяти была связана одна крошечная ранка – даже не знаю, можно ли это назвать «воспоминанием».

Белый кот шёл по торговой галерее как хозяин, и мне пришлось чуть ли не бежать за ним.

– Э, котейка, – окликнул его продавец рыбного магазина.

Но кот его с царственным видом проигнорировал.

Продавец, вместо того чтобы обидеться, отчего-то даже проникся:

– Вот это да, вот это характер. Настоящий дворовой кот. Проголодаешься – ещё забегай.

Тут кот всё-таки мяукнул – «мяу», один раз. Слов он, естественно, не понимал, но вышло так, будто ответил: «Окей, договорились».

Я и не помнил, когда в последний раз заходил на эту улицу. С тех пор как стал чаще пользоваться машиной, ноги сюда сами уже не несли. Вон книжный – маленький, домашний магазинчик, иногда завозивший такие книги, которые до крупных сетевых и не добирались. Я пару раз находил там вещи, которых больше нигде не было. Дальше – букинист. Я часто там зависал, листая томики. Старик-хозяин, кажется, и сегодня сидит на своём месте и читает. У киоска с тайяки тётушка оживлённо треплется с покупателем. Помню, я как-то брал у неё рыбку с заварным кремом. Этот тайяки был таким сладким, что вкус до сих пор легко вспоминается.

Наконец, белый кот довёл меня до какого-то высотного здания, которого я раньше не видел. Мяукнул – на этот раз так, будто обозначал: «Приехали».

Я остановился.

Раньше тут был пустырь…

Именно здесь мы когда-то похоронили белого кота.

Четырнадцатилетний я, впервые столкнувшийся со смертью, кроме этого так ничего и не смог для него сделать.

Если бы…

Я не знаю, есть ли вообще смысл в таких «если бы». Но всё же. Если бы тот кот тогда не умер – смог бы я что-нибудь для него сделать? Смог бы хоть немного облегчить его одиночество?

Внутри по-прежнему звучал голос мальчишки:

«Я больше не хочу быть один. Мне страшно. Лучше уж умереть».

Да.

Одному быть действительно не хочется. Не знаю, с какого момента я стал таким. Но факт в том, что в какой-то момент я стал чувствовать почти физическую боль, когда видел одиноких людей.

Наверное, я и подошёл к Харуто именно потому, что в его профиле увидел это одиночество.

Вдруг в голове всплыл совершенно посторонний голос – голос Такумы:

«Снова думаешь, чем бы в жизни заняться? Ну да, звучит по-подростковому».

Чего хочу я?

Что я вообще умею?

Что это за штука – моё?

У меня вдруг зазудело желание проорать это всё в небо.

Стоило хоть немного расслабиться, и эта штука, казалось, готова была разорвать меня изнутри – вылезти сквозь кости, кожу, внутренности, вырваться наружу. Но я уже был достаточно взрослым, чтобы понимать: один крик ничего не изменит. Вместо этого я поднял глаза.

Первые редкие огоньки уже загорелись в небе. Созвездия весны пока ещё не развернулись полностью. Среди них я пытался найти Арктур – звезду Волопаса. Говорят, полинезийцы ориентировались по ней, когда переселялись на Гавайи. Их путеводная звезда. Хокулеа – «звезда радости».

Сможем ли Харуто и я куда-нибудь добраться? Горит ли над нами наша «звезда радости»? Оранжевый свет пока ускользал от моего взгляда.

Когда я опустил голову, белого кота уже нигде не было.

***

В заведение я ввалился минут на тридцать позже. На столе уже сиротливо стояли два пустых пивных бокала. Я поклонился другу:

– Прости, задержался.

– Бывает. Зато эти две кружки за твой счёт.

Ухмыльнувшись, Такума поднял руку и заказал ещё пива. Я взял то же самое.

Через минуту нам уже поставили два запотевших бокала. Мы чокнулись и хором произнесли привычное:

– Кам-па-ай.

Я выдул половину залпом и с громким «пффф» опустил кружку на стол.

Пена качнулась, пиво вздрогнуло. Алкоголь быстро растёкся по телу.

– Закуски какие уже пришли?

– Эдамаме, тамаго-яки, жареные ростки, тако-васа и ассорти из шести видов сашими. Мясо хотел уже вместе выбрать. Ты ж ничего, кроме конняку, не ненавидишь?

– Конняку – зло.

– Странный ты. Конняку же топ.

Мы, как и днём, болтали о всякой ерунде. О том, что наверняка забудем уже по дороге домой, а в следующий раз напьёмся – и снова будем обсуждать то же самое.

Час спустя Такума, у которого крепкий организм, сменил пиво на сакэ. Я для приличия согласился на одну маленькую пиалу.

Аромат – густой, мягкий, приятно щекотал нос. Я сделал глоток: лёгкая жидкость скользнула по языку, по горлу, упала в желудок – и мгновенно зажгла внутри тепло.

– Ну? Ещё кружечку? – обрадовался Такума.

– Давай.

Я наклонил пустую чарку, и он плеснул мне ещё – прозрачная струйка наполнила посуду чем-то, что определённо собиралось меня напоить. И вот я поднёс ко рту вторую порцию, как вдруг…

Со стороны соседнего столика донёсся голос. Между нами, конечно, была перегородка, но тонкая, и разговор слышался почти целиком. По идее, тут положено делать вид, что ты ничего не слышишь, – но раз уж в разговоре прозвучало знакомое имя, совесть я отодвинул и придумал себе оправдание.

Такума посмотрел на меня вопросительно. Я усмехнулся и отпил полпиалы, словно говоря: «Слушаем».

Мы оба замолчали и превратились в уши.

– Не верится, что мы с тобой, Маццу, сидим в изакае! Старшей сестре прям слегка слезу выбивает.

– Я… если что, всё ещё не могу пить алкоголь.

– А, точно?

– Да. Только в июне двадцать исполнится. Простите, Мия-сэмпай.

– Да брось, всё норм. Не хватало ещё проблем из-за такой ерунды. Хотя да, мне-то уже двадцать. М-да… Надо было куда-нибудь посимпатичней на ужин идти, наверное.

– Нет, мне здесь нравится. Я вообще люблю такие места. И… –

Девочка, которую называли «Маццу» – наверное, младшая ученица, – глубоко вдохнула. В воздухе повисло напряжение, как перед признанием в любви.

– Мия-сэмпай и Риндо-сэмпай для меня… ну, вы – просто спасительницы. С вами хоть где классно.

– Я понимаю про Аканэ, но я-то тут причём?

– Потому что вы были рядом. Потому что в тот день, три года назад, вы с Риндо-сэмпай прыгнули со мной в воду, а потом вы ещё и за меня поклонились. Только поэтому я до сих пор продолжаю плавать. И дальше хочу продолжать.

Риндо Аканэ, «та самая пловчиха», у нас вообще легенда поколения, да и не только нашего городка. Сейчас её знают по всей стране: она ведь уже в кандидатах на олимпийскую сборную.

С её ярким характером и внешностью популярность вскоре и вовсе взлетела, и теперь она появляется не только в спортивных новостях, но и время от времени в развлекательных шоу.

В телевизоре Аканэ сияет не хуже моделей и актрис. Но это не значит, что она стала другой. Я и в старшей школе считал её невероятно яркой. Просто теперь эту яркость заметило ещё больше людей.

И всего-то.

Но от этого на душе становится тепло.

– Эхе-хе-хе. Ладно, пусть будет так. Немного неловко, когда тебя так расхваливает призёр национальных, конечно. Но знаешь… ты меня реально сейчас порадовала. Нас ведь всегда называли «провальное поколение», на фоне Аканэ и тебя.

– Пусть те, кто так говорят, сами проходят мимо. Они всё равно ничего не понимают. Я и Риндо-сэмпай… мы обе дико вам благодарны. Я серьёзно. И вообще, не смотрите на меня так подозрительно. Мы с Риндо-сэмпай в последнее время часто после тренировки вместе едим – и разговоры про Мия-сэмпай всплывают очень часто. Вот почему вы теперь плачете? Из-за алкоголя? Может, хватит на сегодня? А, наоборот, надо ещё? Тогда ладно. Для любимой Мии-сэмпай я даже готова героически пить свой нелюбимый имбирный лимонад. Он жжётся, не люблю… но такая вот я, Мацумаэ, потерплю. Простите, можно нам ещё одну кружку пива и один имбирный эль? Да, спасибо.

Потом послышалось сопение и всхлипы, вперемешку с мягким смехом.

Судя по всему, они учились в нашей же школе. Я ходил на соревнования болеть за Аканэ, так что, возможно, даже мельком видел эту Маццу где-то на трибунах или в бассейне. Но специально высматривать их сейчас, конечно, я не собирался.

Заметив, что Такума сам себе льёт сакэ, я отобрал у него бутылку и стал наливать ему сам. Лицо у него стало таким же красным, как у меня. Взгляд немного поплыл, и в этих слегка мутных глазах отражался я. Он явно был под градусом. Да и я – тоже.

Наверное, поэтому он и сказал вдруг то, что сказал:

– Эй, скажи-ка честно. Ты в школе правда не встречался с Аканэ?

– С чего вдруг?

– Это не «вдруг». Я давно хотел спросить. И ты это знал, верно?

– Даже если и так, сейчас явно неподходящий момент.

Я ухмыльнулся, а Такума тяжело выдохнул. Изо рта пахнуло горячим алкоголем.

– Подслушивать, конечно, нехорошо, но… разговор сбоку напомнил. Да и вообще, раз уж мы напились, можно и это вытащить наружу.

– «На пьяной волне», значит.

– Сам подумай. Мужикам такие разговоры в целом не сильно интересны. Но мне это было важно. Вы оба – и ты, и Аканэ – для меня довольно важные люди, знаешь ли.

– Знаю. Для меня вы оба тоже важные друзья. И, наверное, именно потому наше отношение к Аканэ одно и то же. Такое же, как у девчонок за перегородкой. Хочешь, для чистоты эксперимента скажем вслух одновременно?

Похоже, я был пьян сильнее, чем думал. Высказывать вслух «вы для меня важные друзья» – это же такой неловкий уровень, что трезвым я бы не решился.

Девушке – может быть. В подходящем месте, при подходящем настроении, ещё ладно. Но мы – приятели с середины средней школы, сидим в обычной забегаловке, как сотни других парней.

Гул зала вдруг обрёл вес и фактуру и будто бы обволок нас. Голоса мужчин и женщин, пожилых и молодых смешались в один большой поток. Не грязный, а наоборот – похожий на мраморный узор из разноцветных полос, которые всё равно отчётливо разделены.

– Но всё же. Для нас она всегда была «своим парнем» – но перед тобой она вела себя как девчонка. Ты же не мог этого не замечать.

Он попал точно в болевую точку. Честно говоря, в школе я был слеповат. До тех самых пор, пока Аканэ не потащила меня после уроков в пустой класс с серьёзным лицом, я ничего не понимал.

Я был ребёнком. Тупым. И в итоге мог только ранить её до самого конца.

В голове всплыло. Пустой класс. Выражение на её лице. Слова, которыми мы тогда обменялись. И то чувство, которое я с тех пор к ней испытывал – оно не изменилось.

Это было восхищение. Но не любовь.

Только и всего.

– Да, замечал. Но, знаешь, Такума… Похоже, в то время я уже был в кого-то влюблён.

– Вот как. Впервые слышу. Так значит, всё-таки у тебя кто-то был?

– Видимо.

– «Видимо»? Ты о себе рассказываешь или о знакомом?

– Это же самое Аканэ сказала. Своё «чую».

– Чего?

– Вот и я спрашиваю, чего.

Я пожал плечами, а Такума скривился. Вид у него был такой, будто ему одновременно и злиться, и растеряться хочется. Он опрокинул ещё одну чарку, подлил себе, ещё раз выпил, заел сашими. Морщины на лбу исчезать не спешили.

– Ничего не понимаю.

Он проглотил кусочек рыбы и постучал по столу. Жидкость в чашке подскочила и кольцом прошлась по кромке. Затем он внезапно вытащил телефон и кому-то набрал. После пары гудков на той стороне сняли трубку. Такума, уже совсем пьяным тоном, бодро заговорил:

– Йо. Давно не виделись. Как ты там? Э? «Две недели – это не "давно"»? Для меня – давно. Да, ну конечно. Угу, угу. Уха-ха-ха. Пьяный, пьяный. Не отмахивайся от меня. Мы ж с тобой не чужие, верно? А, точно. Кстати, Мако сказала, что тоже хочет как-нибудь вместе выпить. Да-да. Напишешь, когда будет окно – я подстроюсь.

И на этих словах он посмотрел прямо на меня.

Я молча стянул себе последний кусочек закуски, который Такума специально оставил напоследок. Он только выдал «а», перекосил лицо, но меня это уже не волновало. По голосу из трубки я и так понимал, какой у него план, так что это я ещё пошёл ему навстречу.

– Я сейчас с ним пью, – сказал Такума. – Так что переключаю.

Из телефона, отодвинутого от уха, отчётливо донеслось:

«Э, подожди, с ним – это с кем вообще?»

Красный смартфон Такумы лег передо мной. Во взгляде друга крупно было написано: «Не смей сливаться. Ты у меня закусь съел, между прочим».

В последний раз мы виделись, кажется, прошлым летом на встрече одноклассников. Уже больше полугода прошло. Я-то сам её периодически по телевизору вижу, так что какого-то особого ощущения «сто лет не виделись» у меня не было.

Комок нежирного, но маслянистого тунца медленно проскользнул в горло.

– Алло?

Стоило мне взять трубку и заговорить, как в ответ прозвучал знакомый девичий голос:

– О, Хару-у? – Этот голос я знал слишком хорошо. Риндо Аканэ, наша подруга. В нём чётко слышались и удивление, и радость.

– Ага. Давно не общались.

– Э, как так? Ты что, в Токио приехал?

– Нет уж. Мы вдвоём просто вернулись в родной город. Каникулы всё-таки.

– Ааа, понятно. Жаль. Я бы тоже с радостью тебя увидела.

И по этому голосу было ясно, что Аканэ и правда хотела меня увидеть, и от этого стало приятно. Фраза «я тоже хочу тебя увидеть» подступила к самому горлу, но я изо всех сил её проглотил. Слишком уж приторно она звучала.

Вместо этого я перевёл разговор:

– Кстати, я тебя в последнее время постоянно по телеку вижу. Круто.

– Ничего крутого. Я просто делаю, что могу.

– Нет. Именно это и называется «круто».

– …Знаешь, ещё в средней школе один парень, который мне нравился, сказал: «Хочу, чтобы ты дошла насколько сможешь». Вот я и решила – раз уж так, надо постараться.

– Ух. Это, конечно…

– Ладно-ладно, извини. Чуть-чуть вредной захотелось побыть.

– «Чуть-чуть»… Я требую извинений.

– Так я уже извинилась, нет?

Аканэ звонко рассмеялась, и я тоже фыркнул:

– Уха-ха-ха.

Такума смотрел на нас с откровенным интересом, как на какое-то шоу.

«Чего?» – спросил я одними глазами.

«Да так, ничего», – покачал он головой.

Мы ещё немного поболтали о всяком. Про общих друзей. Когда кто собирается в родной город. Естественно, договорились как-нибудь втроём выпить. И под конец я рассказал про своего нового знакомого – того самого младшеклассника. Про профиль мальчишки, который изо всех сил бегает. Про одиночество, которое на нём висит. Про то, как мне хочется ему помочь. Но при этом я сомневаюсь: имею ли право лезть, что вообще могу сделать – и из-за этого не решаюсь сделать следующий шаг. Честно говоря, жалкое получилось нытьё.

Так что неудивительно, что Аканэ в ответ только фыркнула:

– Да ты дурак.

– Возразить нечего.

– Вот именно. С чего это ты топчешься на месте? Тут страдает вообще-то он, а не ты. Соберись. Ты за него уже в ответе.

– «В ответе» – это уж слишком…

– Ничуть. Ты же уже сделал шаг навстречу, значит, это теперь и твоя ответственность. Не переживай. Я-то знаю: ты умеешь людей по-настоящему спасать. В конце концов, ты помог и мне. Дал мне силы идти дальше. Всегда. В любое время. Даже сейчас. Твоё «держись» – это мой двигатель.

– Аканэ…

– Что?

– Ты там случайно не под градусом?

От неловкости я ушёл в шутку. Лицо горело. Вовремя уловив момент, Такума встал и, сославшись на туалет, вышел из-за стола – за что я был ему глубоко благодарен.

Эта жара в груди была совсем не от алкоголя. Я был пьян куда более важной вещью.

И именно поэтому не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня с таким жалким лицом.

– Да ни капельки я не пью. Вообще. Просто раз уж ты вдруг решил спросить серьёзно, я и ответила серьёзно. А ты ещё издеваешься. Обидно, знаешь ли.

Но слышно было, что Аканэ не злится. Это была её форма смущения. Она прекрасно понимала, что грозится и поддевает меня только для вида. И в отличие от меня, не стала переводить всё в шутку.

Да, именно такой и была Риндо Аканэ – замечательная девушка.

Поэтому я и восхищался ею. Это не «нравится» или «не нравится». Может, это и не тот формат, которого она от меня хотела, но мне хотелось не идти рядом с ней за руку, а смотреть на неё со стороны – на то, как далеко вперёд она уплывает.

– Спасибо.

– Хе-хе. Пожалуйста.

– Попробую всё-таки что-нибудь сделать.

– Вот и правильно. Ты же именно такой – Хару. Если хочешь кого-то поддержать – иди и поддержи. Скажи ему «давай». Иногда человеку достаточно просто лёгкого толчка, и он сам побежит. А, да. Раз речь об этом, я тоже тебя подтолкну. Немного – этого труса Хару.

Аканэ сказала:

– Я тоже буду стараться. Точнее, я ведь уже сейчас стараюсь изо всех сил.

В памяти всплыл далёкий образ Аканэ. Та, школьница из средней школы. В слитном купальнике, заметно младше, чем сейчас. Она стояла в свету и сияла. Её обрызгивали капли воды, отражённый свет рассыпался вокруг. Сжатый кулак. Чуть смущённая, но всё такая же солнечная улыбка. «Хару, ты тоже давай».

И я ответил:

– Ага, теперь понятно.

Аканэ говорит, что черпает силы в моём «держись». Но, кажется, всё совсем наоборот. Силы мы получали оба.

– Что вдруг?

– Да просто понял, что после таких слов не стараться уже вообще невозможно.

– Вот, видишь.

У меня перед глазами стояла Риндо Аканэ – чуть младше нынешней, с румянцем на щеке и победной улыбкой. Всё такая же яркая.

Я правда рад, что встретил её. Что мы подружились. Но даже в таком состоянии, даже будучи слегка пьян, я, конечно, не сумел сказать это вслух.

***

На следующий день Харуто опять был в парке. И опять бегал без остановки. Разница была лишь в одном: на этот раз он заметил меня раньше, чем я успел окликнуть его.

С невероятной, не скрываемой ни капли радостью он помчался ко мне навстречу.

– Сэгава-сан! Здравствуйте. Сегодня вы рано.

– Привет, Харуто. Значит, ты знал, что я приду?

– Не «знал», а… просто очень надеялся.

Лицо у него заметно смягчилось. Глаза прищурились, брови расслабились – сквозь всё это показалась его настоящая, детская искренность. «Настоящий» Харуто, каков он есть.

Подбежав ко мне, он только потом вдруг моргнул и с удивлением наклонил голову:

– А почему вы сегодня в спортивном костюме?

– А? А, это… Я решил потренироваться вместе с тобой. То есть… не совсем так. Я хочу вместе постараться. В средней школе я вообще-то был в секции по лёгкой атлетике. Думаю, кое-чему смогу тебя научить.

– Правда?

– Конечно. Давай постараемся и выиграем.

– …Можно?

В этот раз я уже уверенно кивнул.

– Конечно.

– Тогда… прошу, занимайтесь со мной!

Мы стукнули кулаками. Разные по размеру и форме, но это было наше общее «обещание».

Понятно, что жизнь – не манга, и превратить кого-то в спринтера за пару дней невозможно. Это и Харуто понимал, поэтому-то он и долбил только старты.

– Понимаете, Тайки… эээ, Тайки – это тот друг, с которым я буду соревноваться… у нас с ним время на стометровке почти одинаковое. Но он всегда вырывается на старте, и я не успеваю отыграть. Поэтому я и хотел, если можно, чтобы вы научили меня старту.

Учитывая это, естественно, мы решили сосредоточиться на старте.

Я показывал на себе и объяснял: после выстрела корпус нельзя сразу выпрямлять, лучше вначале смотреть прямо в землю, как бы прожигая её взглядом; руками надо работать мощно, чтобы шаг был длиннее…

Харуто всё это повторял за мной, но к низкой стартовой стойке никак не мог привыкнуть – из-за этого пару раз просто растягивался на земле, стоило только рвануть вперёд. На щеке у него появилась ссадина, выступила кровь. Лицо болезненно скривилось.

Я уже сорвался было бежать к нему, но Харуто сам поднялся.

– Всё нормально, – сказал он и улыбнулся. Потом снова упёрся руками в землю и уставился вперёд.

Я остановился и только поднял руку:

– На старт…

Хлопнул ладонью.

С небольшим запозданием Харуто прыгнул вперёд. Старт стал намного лучше, но реакция всё равно оставляла желать лучшего.

– Всё ещё медленно.

– Угу. Я просто начинаю о многом думать. А вы о чём думали, когда стартовали, Сэгава-сан?

– Я? Ну…

Я вспомнил тот давний день и снова коснулся пальцами земли. Я вырос, вытянулся, расстояние до земли стало больше. Я перестал неистово бегать, как сейчас Харуто. Перестал падать. И потому перестал касаться земли руками. Но стоило мне упереться, как тогда, пальцами в землю – они чуть побелели от напряжения, кожа легко порозовела.

Я прищурился и посмотрел вперёд. И сразу всё вокруг сменилось: парк исчез, вместо него – школьный стадион. Весна сменилась летом.

Нагретый солнцем грунт. Небо такое синее, что глазам больно. Над головой громоздились облака, и я пытался вспомнить, что я тогда чувствовал, глядя на них. Что именно я видел перед собой? Тень друга, бежавшего рядом? Или что-то совсем иное? Я помнил только одно: там, куда я смотрел, никого не было. Но…

– …гава-сан. Сэгава-сан. Всё в порядке? Я что-то не то сказал?

– А? А, нет, всё нормально. Прости.

Я поднялся и растёр пальцами приставшую к ним землю. Время снова переключилось на весну.

– Даже не знаю, о чём я тогда думал. Может, ни о чём.

– То есть, лучше вообще ни о чём не думать?

– Да…

По инерции я чуть не добавил «именно», но вовремя покачал головой. Нет, не то. По крайней мере, это точно не мой вариант. Мне всегда казалось, что, если перед глазами есть какой-то образ – то, чего ты хочешь достичь, – двигаться легче. Когда сердце само требует: «быстрее, быстрее», шаг становится сильнее.

Я хлопнул себя по щеке, чтобы встряхнуться. Харуто, вздрогнув, уставился на меня во все глаза – я только усмехнулся.

– Ладно. Считай, что предыдущих слов не было. Скажи лучше, какое у тебя самое любимое блюдо. Или чего прямо сейчас хотелось бы больше всего?

– С чего это вдруг? Любимых много, но прямо сейчас… наверное, мороженого.

– Отлично. Тогда так: как только ты сделаешь идеальный старт, старший брат купит тебе мороженое.

– Правда?

– Я не вру.

– Ура! Ты сам сказал! Тогда давай прямо сейчас. Быстро-быстро!

Мальчишка, мгновенно приободрившись, уставился вперёд гораздо серьёзнее, чем раньше. По одному только его профилю было видно, что он сосредоточен совсем по-другому. Да, теперь всё будет в порядке. Теперь он точно сможет выстрелить со старта.

– На старт…

Харуто напрягся, будто сжимая пружину.

– Марш!

И в тот же миг отпустил её. Лёгкое тело мальчишки стремительно рвануло вперёд в тёплый весенний воздух.

***

Как и договорились, мне пришлось угостить Харуто мороженым. Мы вдвоём направились в тот самый комбини, куда я в средней школе постоянно заглядывал после тренировок. Что-то в мире меняется, но кое-что всё же остаётся прежним. От этой домашней, почти «своей» атмосферы на душе стало спокойнее, и мы прошли к холодильнику с мороженым.

– Выбирай любое, какое хочешь.

– Ууууум…

Харуто мучительно долго колебался. Скрестив руки, он минут пять только и делал, что тихо стонал от тяжёлого выбора. Хотя по взгляду было ясно: время от времени он косил глазом на стаканчики, которые были ровно на сотню йен дороже остальных. Смущался, понятно. Жалко денег, наверное. Хотя мне-то какая разница.

Поэтому я спросил вот так:

– Харуто, а какой вкус тебе больше нравится – клубника, матча, ваниль или ром с изюмом?

– Ээ… Наверное, клубничный.

– Понял.

Я взял с полки две дорогие, по триста йен, порции.

Клубничное – ему. Ром с изюмом – себе.

– Я, конечно, сказал «выбирай что хочешь», но… можно сегодня ты выберешь это и составишь компанию мне?

– Э? Но… точно? Оно же дорогое?

– Это я тебя прошу. Мне просто захотелось, чтобы мы ели одно и то же. Можно?

– Конечно!

Мы расплатились, вышли и уселись на бордюр парковки, рядом. Сняли крышечки, а потом маленькими пластиковыми ложечками стали есть мороженое.

Харуто, попробовав, заулыбался:

– Вкусно.

Посмотрев, как он светится от счастья, я тоже попробовал своё. Какое-то время Харуто молча сосредоточенно ел, но когда в стаканчике осталось пару ложек, он сделал паузу.

У меня к этому моменту в руках уже был пустой стаканчик.

– Знаете, Сэгава-сан… если честно, мне было всё равно, какое мороженое есть, – начал Харуто. – Всё было бы вкусно. Я просто хотел поесть его с кем-то. У нас дома нет папы, и мама всё время занята, её почти не бывает. Так что я очень часто ем один. Раньше я всё равно держался. В школе ведь были друзья, а обед мы ели вместе. После уроков тоже – играли до темноты. Было весело. Совсем не грустно. А сейчас мне очень тяжело. И очень одиноко. Но… последние несколько дней здорово. С тех пор, как вы со мной, Сэгава-сан. Мы вот так вместе едим мороженое… Так что… спасибо.

Сказав это, он, явно смущаясь, неторопливо доел свои две оставшиеся ложки.

Он старательно не двигал губами, словно хотел растянуть это сладкое мгновение как можно дольше, но любая еда рано или поздно заканчивается.

– Всё…

Сказав это, Харуто выглядел немного, совсем чуть-чуть, но все-таки грустным – и как раз в ту секунду, когда я хотел сказать что-нибудь, чтобы стереть эту грусть, нас накрыла тень.

Между нами и солнцем кто-то встал.

Я поднял голову и увидел троих мальчишек примерно одного с Харуто возраста.

Имя одного из них – того, что стоял в центре – Харуто произнёс вслух:

– А, Тайки.

Тайки был повыше Харуто сантиметров на пять.

Из-за глубоко надвинутой кепки лицо считывалось плохо, но от него исходило довольно неловкое, скованное ощущение. У двух позади были почти такие же лица – будто они завалили контрольную и ломали голову, как бы это скрыть.

– Чё ты тут делаешь?

– Тренируюсь. Я обязательно тебя обгоню.

– Да не обгонишь ты меня никогда. Смирись уже.

– Не смирюсь. Я хочу опять играть с вами.

От этих слов почему-то уже Тайки слегка поморщился, словно его задели. Судя по тому, что мне рассказывал Харуто, я ожидал увидеть классическую «одностороннюю травлю», но всё выглядело не так просто.

Итак.

Где мне стоять и в какой роли себя вести? Я как раз собирался подняться, но тут Харуто ухватился за край моего спортивного костюма, и я снова сел рядом. По тому, как сильно он сжал ткань, по лёгкой дрожи, передавшейся через неё, было видно – он нервничает.

И тут наконец Тайки заметил меня. Он уставился так, что трудно было не назвать этот взгляд нахальным.

– А ты кто вообще?

– Я, типа, тренер Харуто. Слушай, а вы точно не можете играть с ним как раньше?

– Не можем. Он не такой, как мы.

– По-моему, он от вас не сильно отличается.

– Ничего ты не знаешь. Посторонним лучше рот закрыть.

Относился он ко мне, старшему, гораздо жёстче, чем к ровеснику Харуто.

И остановил его как раз Харуто.

– Тайки.

– Чё?..

– Извинись перед Сэгава-саном. Говорить так – невежливо.

Тайки, на которого Харуто посмотрел таким строгим взглядом, на секунду замолчал. Что-то тут было не так. Но вот что именно, я понять не успел – Тайки шмыгнул, процедил: «Чёрт…» и, бросив «пошли», увёл двоих с собой мимо комбини. Напоследок он ещё раз, вместо извинения, зло сверкнул глазами в мою сторону.

Три фигурки растворились в потоке людей.

Когда их уже совсем не было видно, Харуто аккуратно поклонился:

– Простите, Сэгава-сан.

– За что ты извиняешься? Ты ведь ничего плохого не сделал.

Чтобы поддержать сжавшегося Харуто, я положил ладонь ему на голову и хорошенько взъерошил волосы.

Он смутился, но губы у него дрогнули в улыбке.

– Но знаешь, с таким характером Тайки вряд ли будет пользоваться успехом у девочек. Тут уж наш Харуто – полная противоположность.

– Наш Харуто… И вообще, девочки меня не любят. Видите же, какой я. И я всё время тусовался только с Тайки и ребятами. Это странно?

– По-моему, нет. Тебе было весело играть именно с ними, да? Тогда всё в порядке.

– Угу. Я тоже так думаю. Но девочки в классе и учителя говорят, что это неправильно. Эх… Эй, не надо так смотреть. Я выиграю – и мы снова сможем играть вместе. Всё будет хорошо. Лучше скажите: вы сами, Сэгава-сан, девочкам нравитесь?

– Ну… не особо.

На самом деле в любви мне признавалась всего одна одноклассница. Нет, вру. Две. Та, которая сказала мне это прямо, и ещё анонимный шоколад в почтовом ящике, пропитанный весенним запахом. Вот и все мои «подвиги».

– Понятно. Ха!

– Эй, чего это ты так радуешься?

– Ничего.

Харуто широко ухмыльнулся, а потом вскочил, потянулся изо всех сил, вытянув маленькое тело к закатному свету.

Солнечные лучи коснулись его фигуры, и он будто засиял.

– Знаете, Сэгава-сан… Если я выиграю, можно я попрошу ещё одну награду? Тогда я сумею стартануть сегодня так же идеально, как в тот раз.

– Можно. Всё, что в моих силах.

– Правда? Это обещание. Если нарушите – скажу, что вы лжец.

– Не волнуйся. Я же уже говорил, что обещаний не нарушаю.

Мы скрепили договор мизинцами. Мизинец к мизинцу, как маленькие дети, приговаривая знакомое: «Пальчик к пальчику, если соврём…»

В сцепленных мизинцах стало горячо.

***

В день решающего забега было очень тепло. До школы, которую я когда-то сам окончил, оставалось уже недалеко, когда в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя лучшего друга. Я остановился, взглянув на неожиданно распустившуюся сакуру.

– Йо. Удобно?

– Минутку. Я как раз перед большим событием.

Этого оказалось достаточно, чтобы Такума понял, чем я занят.

«А, с тем самым мелким», – пробормотал он.

– Тогда долго не отвлекаю. Вкратце: я сегодня еду обратно в Токио. Надо с Мако нормально поговорить.

– То есть ты уже решил?

Навстречу нам пробежала стайка детей младших классов. Мимо меня они пронеслись дальше, визжа и смеясь. Было бы здорово, если бы Харуто тоже смог однажды снова оказаться в такой же шумной компании.

– Решил я, в общем-то, давно. Просто осталось набраться смелости. Сядем, поговорим… Постараюсь, чтобы она поняла.

– Что именно? Что не собираешься потом жалеть?

– Да какое там «не жалеть». Что бы ни выбрал, буду ли жалеть или нет – наперёд не узнаешь.

– Эй, ты мою речь вообще слушал? Хорита как раз поэтому и переживает – не хочет, чтобы ты потом жалел.

– Вот поэтому и хочу, чтобы она поняла: да, может быть, я и пожалею. Но всё равно хочу, чтобы она была рядом. Потому что с ней я смогу тянуть всё, что угодно.

– …Слушай, это прозвучало как предложение.

– Рано ещё?

– Так ты правда это как предложение рассматриваешь?

– Ну, скорее репетиция предложения.

– По-моему, чудесная идея.

Весна сегодня стояла такая мягкая, светлая, что подобные слова на самом деле как будто получали благословение самой погоды. Если и начинать путь, то в такой день.

– Но если она меня пошлёт – пойдём пить. Ты, я и Аканэ.

– Это-то само собой, и, разумеется, за ваш счёт?

– Это уж как-нибудь отдельно обсудим.

– Эх, вот так всегда.

Я от души рассмеялся. Думаю, Такума всё же по-своему боялся. Иначе не стал бы звонить и специально говорить, что возвращается в Токио. И, похоже, мне удалось хоть немного подтолкнуть его вперёд.

Связь оборвалась после пары слов, экран погас. Я сжал телефон в руке и тоже сделал шаг. Как и Такума, я не знал, куда именно в итоге выйду, но всё равно пошёл дальше. Для начала – к школьному стадиону.

Чтобы подтолкнуть в спину мальчишку, который всё это время бежал в одиночку.

Чтобы действительно сделать этот шаг.

***

С чёрного хода я незаметно прошёл на территорию начальной школы. Спортзал и несколько площадок изменились, но кое-что осталось прежним, и от этого накатила та самая, тёплая ностальгия. Турник, который раньше казался огромным, теперь был на уровне моего роста – не нужно даже тянуться. Потрогав потемневший стальной прут, я тут же отдёрнул руку – он был тёплым от солнца.

Заметив меня, Харуто облегчённо выдохнул. Зато Тайки с приятелями уставились, как на врага.

– И чего это ты приперся?

– Я попросил, чтобы он пришёл, – сказал Харуто.

– Но он же лишний.

Харуто подошёл ко мне и, как всегда, ухватился за край моей футболки.

Увидев это, Тайки ещё сильнее нахмурился и процедил:

– Я тебя ненавижу.

Ну, раз уж так – я тоже ответил с улыбкой:

– Какое совпадение. Я тоже не в восторге от тебя. Но, знаешь… Харуто правда хочет снова с вами играть. Так что хотя бы обещание ему выполните. Пожалуйста.

Я поклонился.

Для них я уже выглядел взрослым, и такой шаг, видимо, шокировал.

– Ч-чёрт с вами. Если выиграет.

Похоже, согласие получено. Ради этого одного шага, ради этих слов стоило сюда прийти.

Я слегка подтолкнул Харуто в спину. Он был лёгким – пара шагов вперёд, и вот уже не оглядываясь идёт к стартовой линии. Мы с двумя приятелями Тайки ушли к финишу. Маленькие фигурки вдалеке стали ещё меньше.

Давай. Давай, Харуто. Я повторял это про себя.

Стоя на старте, двое приготовились и опустились в стойку.

– На старт!

Мальчишка рядом со мной подал команду. Даже отсюда чувствовалось, как воздух натянулся.

– Марш!

Оба сорвались разом. Старт у Харуто вышел идеальным. Он, как мы и тренировали, не выпрямлялся сразу, немного терпел, глядя вниз. А когда почувствовал, что разогнался, расправил плечи и поднял голову. Но тут он вскрикнул: «А…» – и выражение лица дрогнуло.

Потому что впереди, чуть-чуть, бежал Тайки.

Старт они взяли практически одновременно, но разгон у Тайки был всё-таки чуть лучше. И эта крошечная разница как раз и составляла те самые пятьдесят сантиметров, до которых Харуто так упорно тянулся все эти дни.

И всё равно он не сдавался. С лицом на грани слёз, с искажёнными от напряжения чертами, он продолжал бежать, стиснув зубы. Работал руками, тянул ноги вперёд, пытался догнать.

Но расстояние не сокращалось, и в глазах Харуто уже проступало отчаяние.

У отчаяния есть вес. Оно тяжёлое, тягостное – и в какой-то момент заставляет опустить взгляд вниз. Взгляд Харуто медленно пополз к земле.

Нельзя.

Так нельзя.

Если не смотришь вперёд – не добежишь.

Если не смотришь вперёд – не дойдёшь.

Я это хорошо знал.

Ну же… ну же…

Должно же быть хоть что-то, что я, нынешний я – тот, кто пережил то далёкое лето, – могу сейчас для него сделать. И тут подул холодный зимний ветер. Он толкнул меня в спину. И я шагнул вперёд.

«Надо просто сказать ему это. Скажи – “держись”. Этого достаточно», – всплыл в голове голос Аканэ.

Я сделал ещё шаг. И вдруг понял, что уже стою за линией финиша. Лёгкие сами наполнились воздухом. Грудь разболелась от переполняющего её чувства. Я превратил его в крик – обращённый к мальчику, который изо всех сил бежал в одиночку. Я хотел, чтобы он понял: ты уже не один.

– Харутоооо! Подними головуооо!

Харуто отреагировал, как только услышал голос, и послушно поднял взгляд. В тот же момент ветер поддел его чёлку, и она отлетела вверх. Когда смотришь вперёд – ничто уже не загораживает обзор. В больших глазах отразилось весеннее небо и я, стоящий у финиша. Он на миг растерялся – и я крикнул ещё раз:

– Смотри перед собой!

И – улыбнулся. А вот оно как, подумал я, увидев эту улыбку.

– Я же здесь.

Наверное, в то лето я бежал с точно таким же лицом. Улыбаясь – и несясь в будущее. Да, это было пустое, бессмысленное на первый взгляд упрямство. Но я ни разу об этом не пожалел.

И, значит, возможно, в тот момент я всё-таки что-то уже удерживал в руках, даже если сам ещё не понимал. Может быть, и мои усилия тогда были не зря.

Перехватило горло. Я уже и не помнил, когда в последний раз так кричал. Голос сорвался и звучал ужасно. Стыдно. Но мне было всё равно.

Я распахнул руки и заорал:

– Летиии сюдааа!!

Скорость Харуто выросла. Тайки, спохватившись, тоже ускорился, но Харуто теперь был быстрее. Потому что он больше не смотрел на Тайки. Он смотрел дальше, за ним. Он уже сделал один шаг. Следующий вышел ещё быстрее. И в конце, вложив всю силу в ноги, строго по моей команде, он буквально прыгнул в финиш.

– Уф!

От удара меня опрокинуло на спину. Но я, как мог, обнял его, чтобы он не ушибся. В нос ударил лёгкий, но очень явный запах весны. А сверху на меня смотрело весеннее небо – ещё ярче, чем в тот давний день.

– Ай…

Спина заметно ныла.

На животе у меня лежал Харуто. Он всем телом прижался к моей груди, обхватив меня руками за шею. Когда я открыл глаза, кончик его носа был буквально в сантиметре от моего.

– О-о-ой, прости! – хлопнув ресницами и побагровев, Харуто в панике отпрыгнул.

– Ничего. Всё в порядке. Главное…

– Э?

– Поздравляю.

– Э? Э?

Пока он, весь красный, отчаянно перезапускал зависшую мозговую систему, я объяснил:

– Ты выиграл.

Именно здесь оказалось то место, куда мы с ним в итоге добрались.

Теперь нигде больше не было ни одного по-настоящему одинокого человека.