Доктор Ж. Руфен принимает пациентов в особняке, окруженном небольшим садом. Скромная табличка у калитки сообщает его имя и титулы: DOCTEUR EN MEDECINE, PH. D., PSYCHIATRE[16].

Граф Лектер и леди Мурасаки сидят в приемной на стульях с прямыми спинками посреди других пациентов доктора Руфена. Некоторым из пациентов никак не удается сидеть спокойно.

Кабинет доктора выдержан в тяжелом викторианском стиле: два массивных кресла по обе стороны камина, диван-шезлонг, накрытый покрывалом с кистями, а ближе к окнам – стол для обследования пациентов и стерилизатор из нержавеющей стали.

Доктор Руфен, средних лет, с бородкой, и Ганнибал сидят в креслах у камина, доктор обращается к Ганнибалу тихим приятным голосом:

— Ганнибал, следя взглядом за тем, как качается и качается метроном, и слушая звуки моего голоса, ты погрузишься в состояние, которое мы называем «бессонный сон». Я не буду просить тебя говорить, но я хочу, чтобы ты попробовал произнести звонкий звук, который мог бы обозначить «да» или «нет». У тебя уже возникло чувство покоя, ты уплываешь.

На столе между ними двигался из стороны в сторону маятник громко тикавшего метронома. На каминной полке тикали часы, украшенные знаками зодиака и херувимами. Пока доктор Руфен говорил, Ганнибал считал удары маятника метронома и – отдельно – тиканье часов. Удары то совпадали по фазе, то расходились. Ганнибал задал себе вопрос – а нельзя ли, сосчитав интервалы совпадения и несовпадения фаз и измерив длину маятника метронома, определить длину невидимого маятника внутри часов? Подумав, он решил – да, можно. А доктор Руфен все говорил, говорил…

— Какой-нибудь звук ртом, Ганнибал, какой угодно звук!

Ганнибал – глаза его по-прежнему были послушно устремлены на метроном – издал низкий звук, напоминающий извержение газов: он поместил нижнюю губу между зубами и продул воздух из надутой щеки через узкую щель между трепещущим языком и губой.

— Очень хорошо, Ганнибал, – произнес доктор Руфен. – Ты остаешься по-прежнему спокоен. Ты погружен в состояние бессонного сна. А какой же звук мы могли бы использовать, чтобы обозначить «нет»? Нет, Ганнибал. Нет.

Ганнибал издал высокий звук, также напоминающий извержение газов: на этот раз, поместив нижнюю губу между зубами, он продул воздух из щеки в щель между губой и верхней десной.

— Это уже общение, Ганнибал, и ты вполне способен общаться. Как ты думаешь, мы сможем дальше работать вместе – ты и я?

Утвердительный ответ Ганнибала был таким громким, что стал слышен в приемной: пациенты обменялись взволнованными взглядами. Граф Лектер даже зашел так далеко, что положил ногу на ногу и откашлялся, а леди Мурасаки устремила прелестные глаза вверх, к потолку.

Щупленький, похожий на белку человек произнес: «Это не я!»

— Ганнибал, я знаю, что твой сон часто бывает беспокоен, – сказал доктор Руфен. – Оставаясь сейчас совершенно спокойным в состоянии бессонного сна, можешь ли ты рассказать мне хотя бы кое-что из того, что тебе снится?

Ганнибал, продолжая считать тикающие удары, задумчиво пропукал ртом «да».

На циферблате часов вместо принятого обозначения четверки «IIII» красовалось римское «IV» – для симметрии с цифрой «VIII» на противоположной стороне. «Интересно, – подумал Ганнибал, – а бой у часов тоже римский – два удара, один означает «пять», а второй – единицу?»

Доктор вручил ему блокнот.

— Может быть, напишешь хотя бы что-то из того, что ты видишь во сне? Ты во сне выкрикиваешь имя твоей сестры. Ты видишь во сне сестру?

Ганнибал кивнул.

В замке Лектер у некоторых часов был римский бой, у других – нет, но на тех, у которых бой был римский, четыре обозначалось чаще всего римской цифрой «IV», а не «IIII». Когда учитель Яков открыл часы и объяснил ему, как работает анкерный механизм, он рассказал о Джозефе Ниббе[17] и о самых первых его часах с римским боем. Хорошо будет посетить Зал часов во Дворце памяти, проверить анкерный механизм. Он отправился бы туда прямо сейчас, но это будет уж слишком для доктора Руфена.

— Ганнибал, Ганнибал! Если ты подумаешь о том, когда ты в последний раз видел свою сестру, то не напишешь ли, что именно ты видишь? Не можешь ли написать, что именно встает в твоем воображении?

Ганнибал написал, не глядя на блокнот, продолжая считать удары метронома и одновременно тиканье часов.

Взглянув на блокнот, доктор Руфен, казалось, воодушевился.

— Ты видишь ее молочные зубы? Только ее молочные зубы? Где же ты их видишь, Ганнибал?

Ганнибал протянул руку и остановил маятник, внимательно рассматривая его длину и положение грузика по отношению к шкале метронома. В блокноте он написал: «В отхожей яме. Доктор, можно мне открыть заднюю крышку часов?»

Ганнибал ждал в приемной вместе с другими пациентами.

— Это ты сделал, а не я, – сказал ему пациент, похожий на белку. – Лучше тебе в этом признаться. А жвачки какой-нибудь у тебя нет?

— Я пытался еще расспрашивать Ганнибала о его сестре, но он совершенно закрылся, – сказал доктор Руфен. Граф Лектер стоял за креслом леди Мурасаки в его кабинете. – Откровенно говоря, он для меня абсолютно непрозрачен. Я его обследовал и пришел к выводу, что физически он вполне здоров. У него на черепе я обнаружил шрамы, но нет ни следа вдавленного перелома. Однако я мог бы предположить, что полушария его мозга способны работать независимо друг от друга, как это происходит в некоторых случаях травмы головы, когда нарушена коммуникация между полушариями. Ганнибал способен одновременно следовать нескольким ходам мысли, не отвлекаясь ни от одного из них, и один из таких ходов всегда избирается им для собственного развлечения.

Шрам у него на шее – от цепи, примерзшей к коже. Мне приходилось видеть такие шрамы сразу после войны, когда открыли лагеря. Он упорно не говорит, что произошло с его сестрой. Думаю, он знает что; неважно, сознает он, что знает, или нет, как раз это-то и опасно. Наше сознание вспоминает лишь то, что может позволить себе вспомнить, и с той быстротой, какую может себе позволить. Он вспомнит, когда будет способен это выдержать.

Я не стал бы его подталкивать, а гипнотизировать его не имеет смысла. Если он вспомнит слишком скоро, он может замкнуться в себе, застыть навсегда, чтобы уйти от этой боли. Вы оставите его у себя дома?

— Да! – поспешно ответили они оба.

Руфен кивнул:

— Включайте его в вашу семейную жизнь как можно больше. Выйдя из этого состояния, он будет предан вам гораздо сильнее, чем вы можете себе представить.

[16]Доктор медицины, доктор философии, психиатр (фр.).

[17]Джозеф Нибб (Joseph Knibb, 1640–1711) – лондонский часовых дел мастер, изобретший оригинальную систему боя часов.