На лице Молчуна, глядящего на заснеженные пики, застыло торжественное выражение. Не могу понять, что он чувствовал, но думаю, для него эта гора имела какое-то особенное значение.

Казалось, что в тот момент его разум был абсолютно пуст. Я давно догадывался, что эти горы и он связаны, но как? Я даже не знал, где искать эту связь.

Он долго стоял так.

Этой ночью дальше мы не пошли. Выкопали в снегу место для ночлега, расстелили брезент, разожгли походную печь и сделали привал.

А на следующий день, собрав вещи, снова продолжили путь в горы.

По дороге говорил только я: рассказывал о красивых местах и превосходной национальной кухне городов, в которых он никогда не бывал. Молчун не отвечал, но и не показывал, что ему надоело слушать.

Мне было не понятно, интересна ли ему моя болтовня. Я все пытался найти хоть что-то способное его заинтересовать и изменить принятое решение. К примеру, когда он смотрел в окно автомобиля или поезда, мне всегда казалось, что он любит путешествовать.

Вначале я говорил без остановки, но, чем дальше мы шли, тем труднее становилось. Утопая в снегу и едва переводя дыхание, теперь идти вперед я мог только молча. Через несколько дней мы ушли далеко в горы, где не было даже клочка земли, не укрытой снегом. Оказавшись так высоко, я оглядывался — и не видел даже окрестных деревень.

Вокруг были лишь бескрайние хребты Чанбайшаня, тысячи высоких пиков и укрытых снегом горных долин, прекрасных, но труднодоступных. Я даже не уверен, что мы идем тем же маршрутом, что в прошлый раз.

Помню, когда Шуньцзы привел нас сюда, он назвал некоторые вершины: гора Трех Снежных Святых, Малый Снежный Святой. Но сейчас пейзаж отличался от того, что я видел в прошлый раз. Тогда еще был жив Паньцзы, который умел шутить в любой ситуации. Сейчас — совсем другое дело.

На третью ночь для ночлега мы поставили палатки. Наш привал был в одном дне пути до того места, которое я отметил для себе в качестве точки невозврата.

Мы нашли место, где можно было развести огонь. Сидя перед костром, Молчун впервые за это время посмотрел мне в лицо.

Я тоже посмотрел на него. Он не отводил взгляд так долго, что я засомневался: а на меня ли он смотрит? Стало неуютно, и я спросил: "Что-то не так? Позади меня кто-то есть?" Пришлось переспросить несколько раз, но он не отвечал. Молчун и раньше особой нормальностью не отличался, а сейчас я вообще перестал его понимать. А должен ли? И тут он вдруг попросил у меня сигарету.

Я передал ему пачку, думая, что он собирается жевать табак, как уже делал однажды. Но неожиданно для меня он закурил.

"Ой, он, оказывается тоже курит, как и все!" Это открытие почему-то шокировало меня.

Глядя в пламя, он произнес: "Как долго ты собираешься преследовать меня?"

Я слегка растерялся: "Тебя это не касается, это уже мое личное дело."

Он ответил сразу: "Если завтра последуешь за мной, я тебя пришибу."

Глядя на его выражение лица, я понял, что он не шутит. Это немного пугало, и я, заикаясь, спросил: "Ты... что ты сделаешь? Не глупи!"

Он ответил: "С тобой все будет в порядке."

Понимая, что следующая фраза выглядит смешной на фоне моей злости, я все равно возмутился: "Я так просто не дамся!"

Ответ снова последовал сразу: "Тогда беги прямо сейчас. Если не хочешь, чтобы я тебя вырубил, нужно держаться на приличном расстоянии."

"Насколько далеко?" — уточнил я.

Молчун снова ответил сразу: "В пределах ста метров я легко попаду тебе в голову камнем. А потом унесу тебя на безопасное расстояние. Когда придешь в себя, уже не сможешь меня догнать."

На мгновение я остолбенел. И вдруг понял, что, хоть наш диалог звучит со стороны даже забавно, на самом деле смысл сказанного предельно ясен.

Он категорически требует, чтобы я не шел дальше. И он знает, что я не собираюсь сдаваться, поэтому чувствует, что должен сам поставить точку в этом противостоянии. Он считает, что пришло время окончательно попрощаться.

Я попытался еще раз: "Разве ты не можешь хотя бы подумать об этом? Имеет ли смысл делать это сейчас?"

"Что значит "имеет смысл"?" Кажется, слово "смысл" чем-то зацепило Молчуна. Он посмотрел на языки пламени и ответил: "Само слово "смысл" никакого смысла не имеет."

Минуты три я неотрывно смотрел на него, а потом развернулся и ушел в палатку.

Пора уже сдаться, мне больше нечего ему сказать. Если бы мог, то вернулся к костру и влепил бы ему пару подзатыльников. Но это глупо, скорее всего, он отреагирует сразу же и голову мне свернет. А еще более вероятно, что я даже подзатыльник влепить не успею, он всегда отличался невероятной быстротой реакции. Ругаться на него — это как каменюку тупую материть, никакого удовольствия. По дороге сюда я высказал все имевшиеся у меня доводы и понимал, что больше ничего не могу сделать.

До моей точки невозврата всего день пути. Вместо того, чтобы идти туда, ощущая отчаяние и беспомощность, рисковать получить камнем в голову, не лучше ли остаться здесь? Сдаться и смотреть, как он исчезает в снежной мгле.

И я решил, что на рассвете пойду назад. Оставлю здесь какую-нибудь отметку и буду каждый год приезжать и ухаживать за могилкой.

Забравшись в спальный мешок, я чувствовал такое отчаяние, что не мог заснуть. Минут через десять в палатку вошел Молчун и тихо стал собирать вещи. Закончив, он коротко бросил: "До свидания."

Я ответил: "Приятель, иди завтра один, я не буду больше преследовать тебя." Он кивнул и ушел к костру нести свое последнее ночное дежурство.

Мое сердце заполнилось отчаянием до краев.

Наверно, я — хороший друг, раз был готов умереть. Но смотреть и понимать, что не силах его остановить — выше моих сил. Между нами стена, которую невозможно ничем пробить. Я могу головой об эту невидимую стену биться бесконечно, но нет способа, чтобы расколоть ее.

После того, как решение было принято, я грустил недолго. Надо обдумать сказанное Молчуном: "само слово "смысл" не имеет смысла.

Я повернулся на бок, и сердце стало биться ровнее. Игнорируя человека, сидевшего снаружи, я закрыл глаза, пытаясь уснуть.

И провалился в сон почти сразу. Разбудили меня странные звуки. В полудреме казалось, что хор незнакомых голосов поет мелодичную монотонную песню. Большой хоровой коллектив в таком месте? Странно.

Окончательно проснувшись, я понял, что это не пение, а шум ветра.

Моя палатка качалась из стороны в сторону, а фонарь, освещавший ее внутри, был готов упасть в любую минуту, его свет мигал непрерывно. Я встал и вышел: ветер был сильным, унося резкими порывами снег со склонов горы в долину. Молчуна поблизости не было, его рюкзака — тоже.

Сукин сын, ушел не попрощавшись. Я дотронулся до затылка, вспоминая его угрозу прибить меня камнем. Вдруг он привел ее в исполнение, пока я спал. Но с головой было все в порядке. Видимо, он видел, как я крепко заснул, и решил, что этого достаточно.

Взглянув на небо, я понял, что дела мои плохи. В такую погоду если промедлю еще немного, то точно останусь здесь навсегда. Сегодня пошел первый сильный снег Чанбайшаня.

Те, кто забредет еще дальше в горы, просто самоубийцы. Я заметил, что еду Молчун не забрал, и меня снова накрыло отчаянием от осознания, что он давно все для себя решил.

Ветер крепчал, палатку чуть не сорвало с кольев очередным порывом. Я прикинул время. Мы сюда три дня шли, еды на обратный путь достаточно. Чем раньше пойду назад, тем меньше шансов быть застигнутым метелью. И я начал спешно собирать вещи, а закончив, заметил, как скользят пласты снега на соседних склонах, готовые сорваться вниз в любой момент.

До этого я был уверен, что у Молчуна есть шанс выжить. Надеялся вернуться в гостиницу и сообщить, что в горах пропал человек. В поисковой команде могли быть люди, способные с ним справиться, связать и вернуть обратно. Но в такую погоду, даже если на его поиски отправят целый полк или дивизию, шансов выжить у него никаких.

Хорошо, что у него нет родственников, мне не надо будет никому сообщать печальную весть.

В Китае есть старая поговорка: "Съешь гирю и будь тверд."(1) Если Молчун что-то решил, этого изменить никому не дано. Я сделал все, что мог, и, стараясь унять грусть, повернул назад.

Ветер становился все сильнее. Сделав всего несколько шагов, я увидел, как большой пласт снега на склоне впереди сполз вниз. Если сойдет лавина, мой путь назад будет очень трудным.

Через сотню метров я обогнул горный перевал и понял, что все очень плохо. С гор все-таки сошла лавина, и передо мной была девственная снежная целина, скрывшая наши следы.

Поднявшись на несколько метров выше, я чуть сознание от испуга не потерял. Снежные завалы полностью скрыли контуры долины, по которой мы шли. Я не знал, куда теперь идти.

Закурив, я сделал несколько затяжек, размышляя, как поступить. В конце концов туристическая зона Чанбайшаня недалеко, даже если чуть сверну, все равно доберусь. Но боюсь, что прогулка по снежным завалам после лавины сама по себе опасна. Хоть я и опечален решением Молчуна, но мысль о том, что умру раньше его, печалила еще больше.

В голове возникла глупая ассоциация со смертельно больным человеком, к которому, когда бы не пришел, ощущаешь себя, как на панихиде. И вот ты в очередной раз приходишь, а он встречает тебя с автоматом в руках, стреляет, ты падаешь в лужу крови, он опускается в гроб и замирает навеки. А ты лежишь в луже крови и чувствуешь... сложно описать эти самые чувства.

Но именно так я себя и чувствовал в этот момент, глядя на заваленную лавиной долину.

Докурив, я стал подниматься выше, надеясь найти самый лучший путь и вдруг почувствовал, как мне на голову посыпались комья снега размером с кулак.

Их было много, их никто не бросал. Взглянув наверх, я увидел свисающий снежный карниз, от которого отламывались эти куски. Осторожно обойдя это опасное место, я добрался до вершины горы, где увидел тропу.

Сердце забилось ровнее. Я перебрался на другой освещенный склон. Из-за соседней горы медленно поднималось солнце, и снежный покров под моими ногами стал подобен огромному зеркалу. Мне стало тепло, а потом весь мир вокруг окрасился в розовый цвет, который словно размывал очертания окружавших меня гор.

Я замер, не понимая, что происходит. Но потом вспомнил: снежная слепота. Зажмурившись, сообразил, что нельзя смотреть на снег. Если еще раз открою глаза, то полностью ослепну.

Примечания переводчика

(1) Съешь гирю и будь тверд, 吃秤砣铁了心. Эта поговорка звучит несколько иначе: "отправляясь на тот свет, съешь гирю от весов и будь тверд в своем решении." (王八吃秤砣铁了心)