Часть 1

Кадзуя уезжал на юг по сырой дороге в сторону Манхеттена. На обратном пути снова попались ему приевшиеся взору железобетонные глыбы.

И вновь, «Улица корреспонденции». Проще говоря, круглосуточная говорильня для всех, кто связан с прессой, каждый выходящий из центрального издательства на углу работает в средствах массовой информации или… в ФБР, как вариант. А ещё здесь продают отличное пиво!

Заправляет всем этим делом выходец из высшего общества, который, по некоторому мнению, отжал в свою долю немалый капитал после войны.

Над входом висит ангел с нимбом, взмахнувший крыльями. На первом этаже располагается ресторан. И Кадзуя был бы не прочь перекусить тут, если бы не дневная суматоха. Ему предстояло подняться на четыре этажа выше.

Узкие коридоры холодны. У двери с остеклением на месте встречи молча шатался Ник. За Ником сидит секретарша вся в золоте и кольцах, а за одним столом с ней…

— Господин Паркер!

Главный редактор.

— Господин Кудзё, господин Сакко, не стойте в дверях и присаживайтесь, в ногах правды нет. Вы не против того, чтобы посидеть в компании с моей секретаршей?

— Буду признателен.

Ник ещё не отошёл от лёгкого мандража. Он вошёл в переговорную, запнувшись. Главный редактор вчитывался в новый выпуск газеты, на глянцевой обложке который изображался врач в белом халате и маленьким пенсне. Секретарша же покинула кабинет, сославшись на то, что ненасытный Паркер съел все закуски к чаю, и пошла за сладостями.

— Деньги я тебе верну!

Мистер Паркер снова перевёл взгляд, указывая пальцем на обложку.

— Кудзё… Ник… Нам нужно взять новое интервью… Эта задача в приоритете!

— Какое интервью?

— Не могли бы вы рассказать подробнее, господин Паркер? Время? Место?

Главный редактор смутился наглости, но журнал развернул.

«Клиника доктора Г.И. Брайда открывает двери, начиная новую эпоху психиатрии». С виду обычная реклама.

— И… Что здесь интересного?

— Ажиотаж огромен! В денежном эквиваленте мы планируем выручку не меньше ста тысяч долларов за новый выпуск, а то и больше, и должны опередить остальные газеты. — Объясняя двоим подчинённым суть проблемы, главный редактор расчесал руку до крови.

Нико же в дело не вникнул.

— А нас-то зачем в спешку вгонять?

— Поймите, я бы занялся работой лично, но у меня семья и дети, вы же такими проблемами не обременены!

…

После этой фразы аргументы у Ника закончились. Вся надежда пала на Кадзую.

— Брейд — немецкий психолог, после войны переехавший в США и открывший клинику, сам не воевал, но был ранен… В настоящее время пенсионер… — Главный редактор цитировал у себя в голове какую-то книгу почти построчно. — Мне крайне интересно его творчество!

— Мы поняли, поняли, господин Паркер. Не схватите тут удар на месте.

— Мир погряз в грехе: выпивке, куреве, проституции. И тут между рекламой всяких непотребств появляется он. Мессия! — Кадзуя бы перебил Паркера, но тот окончательно вошёл в раж. — Коллеги, за дело! Вы должны принести мне интервью с Бредом. Больше и слышать не желаю!

* * *

По первому этажу издательства брели две измученные фигуры. Красные глаза слипались от усталости.

— Брейд… Знаешь, я о нём слышал.

— Полтора часа просидели без толку… Сейчас около трёх. Как будем брать интервью?

Кадзуя едва ли не падал.

— Я где-то точно видел его лицо с обложки.

— Не ты один!

— А?

— Имя замысловатое, запоминать трудно, лучше я запишу. А потому сложу в бумажный самолётик и… Я вчера ходил по забегаловкам близ Бруклинского моста к северу отсюда. Не хочешь отправиться на разведку? За мой счёт! Угощаю мятным вареньем. «Мятное варенье»… И как они до такого додумались. А потом примемся за громадьё работы!

— Ну не жалуйся! Если нам доверили такую сложную задачу, значит мы теперь больше люди в издательстве.

«Дилли Роуд» дурно славилась тем, что журналисты изнемогали от объёмов работы до смерти. Это не шутка. Многие падали прямо в тёмных, душных коридорах конторы. И более не вставали.

— Ты изменишь мнение, когда весь лоб разобьёшь в кровь, добиваясь встречи с тем доктором, уверен!

— Напротив, я не уверен, пересекался ли с Брайдом, но лицо…

Внезапно разговор их прервали два вставших на дороге, подвыпивших ирландца. Причём пили они что-то наподобие водки с кофе и молотым перцем. «Макаронники работают заодно с узкоглазыми? Мафиози уже на пороге? Прочь с дороги, утырки!»

Ник, частенько попадающей в передряги, мигом завёл Кадзую в ближайший переулок.

— Ирландцы распоясались из-за Голдсворта, они одной национальности. «Честный независимый кандидат, за которым не стоит ни мафия, ни ФБР». Ещё и это интервью с Мисс Нью-Йорк, кроме Брайда…

— Про Голдсворта не сомневаюсь, его агитационные фургончики скоро начнут разъезжать по нашим улицам и около Эмпайр-стейт-билдинг намечается предвыборный митинг. Ник, у меня между прочим вся жизнь как один рабочий день, не дави! Знаю я, к чему ты клонишь.

— Но, пожалуйста, Кудзё!

— Должен будешь…

— Подумай сам, я спасаю тебя от бродяжничества. — В чём-то Ник оказывался неоспоримо прав, а в чём-то нет.

— Только ради… — прозвучала длинная пауза, — нашего читателя.

— Ну пока Голдсворт не появился в здешних кварталах, фронт работ нас в покое не оставит. Я с детства размышлял на темы, какие неприятности может принести человеку богатство. Страх? Жизнь в бегах? Перечень достаточно большой. И наши мысли с Голдсвортом схожи. — Правда, обладал Ник и весьма неприятным качеством. Он был тем ещё болтуном. — В жизни я пережил не мало, уж поверь, Кудзё, так и до невроза не далеко. Кудзё?

Перейдя на другу сторону, Кадзуя попал в окружение толпы. Они вышли к реке, где людской поток разделялся на две стороны.

— Невроз? Нет. До невроза мы пока не дошли, но рано или поздно я подам на главного редактора в суд за неисполнение трудового договора.

— Будь уверен, когда ты решишься это сделать, я встану на твою сторону, дружище.

«Улица корреспонденции» обыгрывалась. Вместе с ней заканчивалась и беготня, и шум пишущих машинок, и печальные вздохи рабочих.

Часть 2

«И почему ты отказался со мной станцевать, Кудзё?»

Редкие холмики, старые дубравы, шаткое здание к северу от «Дилли Роуд». Время не пожалело это место. На скамейках ютятся влюблённые.

Тут же по району проносится неизменный столь же потрёпанный годами велосипед. Позади за ним несётся молодой итальянец.

— Да постой! Тебе что, боги востока благоволят?

— Не думай на ходу, Ник! Просто беги!

— За те три месяца нашей совместной работы ты, Кудзё, предстал предо мной совсем другим человеком!

— Здесь повернём налево! — Выкрикивает Кадзуя, лихо орудуя с картой.

На сей раз они приближались к одном из самых престижных районов Нью-Йорка, бывшей штаб-квартире «Центрального бюро»[1]. Даже психиатрическая клиника здесь охранялась лучше всяких похвал. Чёрная вода лилась из фонтана во дворе. Сразу за ним открывался вход к лифтам первоклассного качества.

— Неплохо они тут устроились. — Отметил Кадзуя, вглядываясь в зеркальный пололок.

Лифт остановился на пятнадцатом этаже. У входа гостей встретила распускающая тигровая лилия.

— Аудитория номер 153. Так, это… О, боже…

Чёрная дверь напротив распахнулась. В коридор вышел рослый мужчина. И не что бы не выдало в нём военного, если бы только не рукав пальто, качающийся туда-сюда вкупе с отсутствием левой руки.

— Увидимся завтра вечером!

Стоило Кадзуе войти в кабинет, ему сразу поплохело. Стол, стул, синяя кушетка, фонтом человека в разрезе, модель глазного яблока и статуя горгульи. На книжных полках располагались такие научные пособия, названия которых Кадзуя не смог бы даже правильно выговорить, не то что ознакомиться с содержанием.

Друзья только решили пройти вперёд, но вдруг.

«Тук-тук-тук».

— Этого ещё не хватало…

Из лаборантской стремительно вышел человек в белом халате. Вышел настольно быстро и неожиданно, что Кадзуя с Ником оба опешили. Глаза его защищали солнечные очки, голову закрывала шёлковая шляпа. И казался этот мужчина вполне благовоспитанным человеком, за исключением того, что шёл вприпрыжку, успевая чуть ли не танцевать на ходу.

— Просим прощения. Вы случаем не доктор Г.И. Брейд?

Мужчина кивнул.

— Он самый! Не ожидал, правда, что газета пришлёт столь юных репортёров, но польщён. — Отвечал доктор не переставая приплясывать. — Признаюсь, я редко даю интервью… Но теперь, когда появилось свободное время… Давайте, вы сядете вот сюда… А, хотя лучше поступим так… Подвиньте это кресло в мою сторону, пока я… Разберусь с этой горгульей.

Не прошло и минуты, Кадзуя очутился в просторном рабочем кресле. Его догадки о личности доктора оправдались.

— Чему вы так удивляетесь? — Спросил Брейд, наконец, успокоившись. — Не смотрите на мою ходьбу. Думаю, это проявление одного заболевания, одного из тысячи заболеваний, которые я изучаю. А вы, молодой человек, видитесь мне абсолютно здоровым. Прошли войну?

— Разумеется. — Ответил Кадзуя ровно таким тоном, каким можно ответить, казалось бы, пляшущему, казалось бы, врачу.

— И я прошёл. Аж две, вот только в первой не участвовал. Правда, то время на всех оставило свой отпечаток.

Пока Ник готовил к работе фотоаппарат, Кадзуя уже достал ручку с блокнотом.

— А те, с кем вы прибыли сюда, тоже воевали?

— К сожалению. — Глаза доктора невозможно было разглядеть за солнечными очками, но вот самодовольную улыбку ещё как. — Мои пациенты — жертвы войны, по большей части. Соединённые штаты сейчас переживают культурный и экономический подъём. Однако новое поколение детей уже прочувствовало: что-то с этим миром не так. Сельское хозяйство, можно сказать, заново родилось из пепла. Это время сложное, туманное.

— Я примерно понимаю, о чём вы хотите сказать, доктор.

— Но я предполагаю, что душевные травмы мало чем отличаются от физических страданий. Построенный на этой догадке тип лечения я называл… психоанализ. Я вижу, вы люди образованные. Не хотите кое-что попробовать? — У Брайда явно были большие планы на гостей. — Понимаете, человеческий разум — это такая же физическая вещь, как резина. Его можно растянуть во всех четырёх направлениях. — Улыбка внезапно покинула его лицо. — Поступим так, вы сейчас ляжете на диван, а ваш итальянский друг сядет в кресло рядом.

Репортёр с фотографом так и поступили. Затем каждый из них выпил по чашечке чая.

— Что ж, господин Кадзуя, давайте сперва поговорим о вашем детстве…

Голос доктора ощущался всё тяжелее и тяжелее. Руки у Кадзуи немели, глаза закрывались. Он стал подобен кукле.

— Увольте, господа. О том, как вы сюда прибыли через шторм и грозы расскажите потом. Простите, на чём я там остановился? Ах, да… Теперь… Поведайте мне всё, что вы знаете о «программе Гувера», подконтрольной Федеральному бюро расследований…

Часть 3

Через полтора часа солнце начало заходить. Зимние дни проходят быстро. Выходя из здания Кадзуя устало протирал глаза, уместив в корзинку велосипеда сладости с фотоаппаратом.

— Голова раскалывается…

— Не у тебя одного, Ник, не у тебя одного…

— Чай, которым он нас напоил, на вкус как рагу с сардинами. Та ещё дрянь!

Два журналиста в полумёртвом состоянии двигались к южным рубежам, пробираясь через Китайский квартал.

— Как быстро ты тогда отрубился, Кудзё? Сразу же?

— Ага… Наверное, больше в жизни к чаю не притронусь. Я вообще перестал слышать этого Брайда с его рассказами о психиатрии и войне.

Кадзуя направился домой в сторону Бруклина через Манхеттен. Он ехал вслед за водителем, включившим поворотник. Все спешили.

— Я же рассказывал, что хоть и итальянец, но все связи с мафией оборвал?

— Рассказывал. Ещё утром.

— Когда-то я хотел стать частью мафии, но потом увидел, что стало с одним очень близким для меня человеком, который вошёл в такую организацию, и отступил. На самом деле я стал фотографом потому…

— Какой бы путь ты не выбрал, Ник, у такого человека как ты всё полу…

— Потому что с детства у меня проявилась тяга к огнестрельному оружию. И когда я фотографирую людей, то представляю, будто бы стреляю в них из пистолета.

— …чится. Стоп! Ты шутишь?

— Тут не особо и шутить получается. Я прошёл через три мафиозные семьи. Это страшно. Особенно когда видишь, в какую сторону развернулась судьба людей, живших с тобой под одной крышей. Моего друга звали Карлос Коппо. Мы выросли вместе. Но, признаться, с давних пор не пересекаемся.

— Карлос Коппо? — Зрачки у Кадзуи расширились. — Не хочу тебя напрасно обнадёживать, но, похоже, он четыре раза появлялся в субботнем шоу «Мир мафии», если у меня всё хорошо с памятью.

— Реально?.. Ну и даёт! Год назад он прислал мне письмо, хвастался уважением в бандитских рядах и новым доставшимся ему пулемётом. Конструкторами этого пулемёта стали двое студентов-физиков, итальянского происхождения. Собрали, как говорят, «совершенно случайно». На вид он совсем крошечный, но, когда выяснилась его способность выпускать очередь по двадцать снарядов в секунду, каждый из которых способен прострелить человека насквозь, заказчики навалились точно пламя по лесу прошлось.

— Ты все тайны мафии хочешь мне выболтать?

— У меня с тех времён дома завалялся один пистолет даже! Круто, правда ведь? — Крикнул Ник в сторону пересекающей мост толпы.

Ночь покрывает Нью-Йорк. Издалека отсюда виднеется статуя Свободы. Проехав меж городских высоток, Кадзуя возвращается в ветхий захудалый квартал и останавливается около площади европейского вида у четырнадцатого дома. На последней из десяти каменных ступенек, свернувшись калачиком, сидела девушка.

— Ви…

Серебряные пряди подымались зимним бризом, тёмная сетчатая вуаль затмевала глаза, а возле веточки лаванды на туфлях с каблуком нашёл себе место лунный свет.

— Что случилось?

Волей-неволей Кадзуе пришлось замедлить шаг.

— Просто не знаю, что же мне делать. Казалось, я, наконец, нашла милое моему сердцу место. — Хмуро ответила Викторика.

В тот миг дверь дома распахнулась. На пороге появился рыжеволосый консьерж.

— К вашему сведению, господин Кудзё, эта прекрасная девушка уже час сидит здесь и ждёт вас. Я не видел ничего подобного с той поры, когда дома у меня жила мелких размеров собачонка и каждый раз по моему возвращению неслась навстречу.

— Эй!

Викторика уже приготовилась ответить консьержу соответствующим образом, но, не успела она повернуться, дверь захлопнулась также быстро, как и открылась. Кадзуя же знал, что в таких случаях ничто, кроме мятного варенья, Викторику не задобрит.

— Викторика, ну не грусти. Я купил тебе ягодное варенье с шоколадной крошкой, апельсиновое, лимонное.

И лишь Ник вовремя понял: что-то здесь не чисто.

— А почему ты так долго ждала нас?

Викторика отвернулась от него, пропустив слова мимо ушей.

— Тебя-то какими судьбами сюда занесло?

Ник хотел было ответить, но вдруг… замер.

— Погодите… А как мы попали в Бруклин?

— Ты о чём?

Ник осмотрелся дважды, пейзажи вокруг разнились с привычными. Викторика на сей раз не оставила его без внимания. Более того, она перескочила на вторую ступеньку, глаза её открылись на пределе возможностей, на лице отразился испуг.

— Я к этому времени уже возвращаюсь домой! Неужели мы настолько заболтались!

— Да что с тобой такое?

Викторика мигом юркнула в дверной проём, так и не появившись. Но на настроение Ника это никак не повлияло, голова продолжала раскалываться.

— Какого чёрта я здесь делаю? Кудзё! Мы должны были распрощаться с тобой ещё на той стороне моста и разойтись по домам!

Как только Кадзуя осознал всё произошедшее, они с Ником вернулись в Манхеттен. Наступала глубокая ночь. Обычно вечно улыбающийся Ник выглядел понурым. Блики света, тишина. Только чёрная машина двигалась позади.

И, проехав в Гринвич-Виллидж, друзья останавливаются у статуи каменного льва. Морда его смотрит высокомерно и цинично. Нехотя, они подходят к двери.

Через секунду на пороге появилась Ребекка.

— А, это ты Ник… — произнесла она неожиданно расслабленным и тихим голосом.

— Близиться ночь, вот я за тобой и пришёл.

— Ну… пошли… — вяло ответила Ребекка.

Отношения Ника и Ребекки начались ещё в детстве. Шли они, держась за руки, и, если только и отходили от друг друга, так не более чем на расстояние, равное двум футам. Ожившая сцена из фильма.

— Кстати, ты не помнишь Карлоса Коппо?

Ребекка кивнула.

— Конечно помню. Тот Карлос, который обратился к преступному миру. Хороший был человек. Не знаю, что и сказать. Это связанно с газетой?

— Не совсем. Три месяца уже я работаю в этом месте, а ничего не меняется. Старшие редакторы надо мной порой шутки пускают, Кудзё еле на дело затащишь, Паркер продолжает устраивать свои козни. Застрелиться хочется.

— Ну не опускай руки так быстро! Моя семья знает — ты лучший! Работать хоть где-то лучше, чем жить на улице впроголодь, пусть люди и не догадываться, сколько труда нужно, чтобы новый выпуск их любимой газеты вышел вовремя.

— Эх…

— Взбодрись и иди вперёд, Николас Сакко!

— Хорошо… Хорошо…

Разговаривая о детстве, говоря на темы, понятные только им, они заворачивают за угол к Маленькой Италии. Минутой позже Нико понял, что за ним, вероятно, ведётся слежка. От самого Манхеттена чёрная машина позади не сбавляла ход. Правда, быстро отбросил эту мысль.

«Это ведь просто моё воображение?» — подумал Ник в замешательстве, когда луна осветила ему дорогу.

А внутри той самой машины в чёрном костюме сидел страшный человек. Его звали Джон Смит. Окно машины открылось, и Джон обратил внимание на дом, из которого выходила Ребекка. «Дом господина Мусикодзи. Сейчас он находится за границей, а дома мать да дитя. Как интересно», — подумал он оскалившись.

— Сообщите боссу.

Ночное небо Нью-Йорка засыпали звёзды. Тихо. Точно в лесу. По улице медленно двигались машины. Люди спешили домой. И подгоняемые ночным ветром, они не подозревали ни о чём.

Часть 4

Наконец, в Бруклине наступила ночь. Холодный ветер сотрясал мосты. Перенесёмся на всё тот же четвёртый этаж многоквартирного дома. И если приглядеться ближе к шторам, то за ними можно увидеть небольшую железную ванночку, а рядом с ней — Викторику. Прижав полотенце к груди, она легко выскальзывает из красных одежд, но светлые ступни единственное, что удаётся разглядеть.

Что насчёт Кадзуи…

Раньше для того, чтобы просто помыться ему приходилось искать плашки из-под риса. Приноровившись, Кадзуя стал использовать любые ёмкости, в которых разбавлял кипяток.

— Как ощущения, Викторика?

— Ах! Спасибо… Я благодарна.

— Я, правда, волнуюсь, не слишком ли большая ванна?

— Слушай, я вот никогда над тобой не издевалась. А ты, напротив, становишься грубее изо дня в день. — ответила Викторика, скрывшись за ширмой и неторопливо раздеваясь. За шумом проследовало спокойствие, плеск воды.

Кадзуя занял кухонный стол напротив в надежде поработать в тишине. Но надежды не оправдались.

— Как же я люблю ванну…

За ширмой послышалось пение. Уж чего-чего, а такого Кадзуя и не думал услышать.

— Не сочти за колкость, но…

— Что?

— Оставь немного воды своему верному слуге, пожалуйста. — Кадзуя приступил к изучению дневных записей.

— Ну… — проскрипела зубами Викторика. — Эй, Кудзё, не молчи! Скучно становится. Расскажи что-нибудь интересное.

— Викторика…

— Ты знаешь, скука меня убивает.

— Каждый день одно и тоже… Ладно. Итак, — отвлёкся от дел Кадзуя, — Ты слышала о докторе Брейде? Он сейчас на волне популярности.

От горячей воды ширма размокла, послышался вздох. Кадзуя предусмотрительно отвернулся.

— Знаю ли я этого лжеучёного с его психоанализом? Разумеется, знаю.

— А откуда?

— В мире нет ничего сокрытого от меня.

— И, хотя Брейд говорил, что его работа связана с психикой, я так и не понял, кто он такой.

— Потому что ты обычный человек. — пропела Викторика ангельским голосом.

— Вот и всё объяснение?

— Большего и не нужно.

— Тогда, быть может, единственная, возможно, на весь Бруклин необычная девушка поведает мне о своих знаниях

Шум воды прекратился. Сквозь ширму виднелись очертания головы Викторики. Печально вздохнув, она перешла на обычную манеру речи. Ангельский голос сменился скрипом старухи.

— В своих работах Брейд выделяет два направления исследований: психоанализ и ментальные сновидения. К его теории подходит и случай, который ты сегодня описал мне, когда человек перепутал удар печати со выстрелом из пистолета. Представь, гипотетически ты с детства боишься львов, но не знаешь, почему боишься. В таком случае, доктор Брейд тебе помощник… И, о чудо! В какой-то момент ты вспоминаешь о далёкой травме из детства.

— И тогда я перестану боятся львов?

— Так, мы подходим к сути. — перешла Викторика не пение снова. — Нет. Этот страх останется с тобой до гроба!

— А какого тогда толка от этого лечения?

— Никакого! Но осознание самой причины страха, по мнению Брейда, помогает гораздо лучше. Лекарство для души.

Кадзуя осознавал, что уже почти дошёл до грани своего понимания.

— Не засыпай, остались ещё ментальные сновидения. Брайд считает бессознательное самой глубокой частью разума. В нем хранится всё забытое нами. Мы получаем доступ к нему лишь во сне, и нужно это для эмоциональной разгрузки, а сны снимают стресс.

— Снимают стресс? А кошмары?

— Кошмары… — Викторика ждала этот вопрос. — Часть философов высказывает весьма интересные мысли. В кошмарах страхи приходят в облегчённом виде, не первозданном. Во снах людей, у которых не сложились отношения с родителями, они встречались с царскими вельможами. А тем, кто подозревал близких в чём-либо снилось, будто бы их обокрали. Если тебе приснился кошмар, Брайд может помочь понять его причину.

— Как детектив, только в сновидениях? Смогла бы справиться с таким делом, Викторика?

Наступило неловкое молчание. Вопрос оказал на Викторику куда более сильное влияние, чем предполагалось.

— Хах. Ты взаправду сравниваешь мои силы и силы Брейда? Конечно, смога бы. Кстати…

В миг Викторика появилась из-за ширмы без предупреждения в тапочках и кружевной белой ночной рубашке. Кадзуя от такого малость ужаснулся, лихорадочно отбросив работу.

— Не боишься снова простудиться?

Викторика ответила реверансом.

— На самом деле… Я сегодня встретилась с настоящими бандитами. Агентство посетил один человек.

Того Кадзуе было достаточно, чтобы забыть обо всякой работе.

— …

Но ответить он не успел. В этот момент что-то громко ударилось об стену. Кадзуе хватило и секунды, чтобы всё понять. Между соседями, двумя мужчинами, происходила драка не на жизнь, а на смерть.

«Как всегда! Напьёшься и вернёшься!» — «Кто бы говорил! Что б ты делал без денег у меня за пазухой?!» — «Чего ты там вякнул?» — «Пойду сторгуюсь с парой по соседству, что-нибудь продам!» — «Почём?» — «По отпускным ценам[2]!».

И такое изо дня в день. Ничего не поделаешь, дома эмигрантов. Бедный консьерж вбежал рысью по лестнице, но лишь попал под горячую руку. Только одна комната на четвёртом этаже оставалась, как прежде, спокойна. В ней проживала миниатюрных размеров девушка и её вечный слуга.

В камне напротив трещали угольки, за окном — зима.

— Человек в чёрных одеждах появился у твоего порога и предложил поработать на итальянскую мафию?

Приложив ко рту трубку в форме ящерицы, Викторика уселась на кресло-качалку в муслиновой рубашке. Пол снова оказался во власти книг. Радио было выключено, изредка из квартиры напротив доносился шорох.

— Да, так всё и было.

— И что дальше? Кто по-твоему этот мужчина?

На миг Викторика открыла рот, но сразу растерялась. Она знала ответ на заданный вопрос, но боялась его больше всего.

— Дальше? Ничего. Бояться пока нечего. Я следила за улицей. Но… — Викторика почти шептала. — Я ведь говорила…. Не нужно разжигать нам новые пожары на новом континенте.

— Так вот почему ты не вошла в дом сегодня, дожидаясь меня.

— Угу. Даже не думай над мыслью нанимать частного детектива для какой-то грязной газеты. Я не успела спросить у этого человека нужное мне, но, вероятно, я знаю, что они ищут у меня в голове.

Клубы дыма из камина понялись в воздух. Соседи успокоились, и теперь следовало заняться делом. Отвернувшись, к полкам Викторика вынула стопку бумаг. Скип секундной стрелки настенных часов разлетался по комнате пугающим эхом.

— Я веду отчётность о серийных убийствах. Всего было убито трое. В планах мафии жертвы значились как: «Нич», «Фьюм» и «Дэмпси». Знаешь что-либо о них?

От слов Кадзуи глаза у Викторики расширились до предела. Её просто накрыл поток информации.

— Немного, но про каждого. Нич родился в бедной многодетной семье. Когда старший брат занялся бандитизмом, то отправил его в школу. Мафия посчитала Нича слишком мягкотелым. Фьюм — эго возлюбленная Нича, а третий, Дэмпси, просто парень с южных плантаций.

— И откуда столько знаний?

— Ну как тебе сказать…

— Потому что твои знания собраны из знаний других людей. — проскрипела Викторика. — Конечно, я могла бы сказать, что здесь мне помог «источник мудрости», но всё оказалось куда проще. Твоя газета каждую субботу выпускала перепечатку обсуждаемых в «мире мафии», телевизионном шоу, тем, она же его и курировала. Каждую субботу там, как ты знаешь, появляется один представить мафии и отвечает на вопросы. Удивительно, но все трое убитых в это шоу наведывались.

— Один из друзей Ника, Карлос Коппо, хотел прийти на эту передачу…

— Карлос Коппо? — закусила Викторика трубку. — Подведём дело к общему знаменателю. Все трое мертвы. Маловероятно, что его ожидает иная участь. Последний из списка был убит через день после интервью. Пока я даже не могу проследить мотив. А действовать без мотива могут только либо русские, либо ирландцы. — закончила Викторика. — Кудзё? Почему ты такой беспокойный?

— После твоих слов не каждый ещё в себя придёт.

Между Викторикой и Кадзуей существовало непонимание в одном. Викторика не придавала своим словам такого глубокого значения, как Кадзуя. После размышлений о том, что именно газета, работником которой недавно стал сидящий напротив неё человек, убила трёх, пусть и бандитов, но людей, Викторика спокойно откинулась назад и мягко вздохнула.

— Предположим, ну да, мотив есть. Например, охота на банду преступников. Пусть, я убийца. Но как мне поступить в незнакомом городе без связей? Точно! Я же могу стать редактором рублики, суть которой заключается в построении развлечения вокруг человеческого порока. Приглашу всех жертв и перебью. Убийца из ваших.

Кадзуя замолк, подобно статуе. В голове его принеслись сцены из фильмов про войну, где врага искали даже среди своих.

— Сегодня по радио продолжение радиоспектакля «Край рыбацкий». Посмотрим?

— Подожди, я, вот, думаю. По редакции проходил слух, будто Карлос скоро придёт на съёмки. В субботу.

— Похороны устраиваем на утро понедельника или на вечер вторника?

Разговор обретал тёмные тона. Камин погас, и… сразу холод. Луна показалась в небе, и во тьме Викторика прошептала:

— Если здраво рассудить, мы попали в очень неприятное положение.

Примечания переводчика:

1. «Центральное бюро» — разведывательное подразделение США, главным образом принимавшее участие в военных действиях на юго-западном тихоокеанском фронте во время Второй мировой войны

2. Отпускная цена — цена, по которой производитель отпускает свой товар на продажу.