Герцог, коротко цокнув языком, поднял лежавший рядом с ножнами меч и пристегнул его к поясу.

— Останешься здесь?

Он смотрел в сторону зала, явно намереваясь выяснить причину случившегося.

Синтия уже готова была кивнуть, но внезапная мысль ударила её с неожиданной силой:

Мелисса... жива ли она?

В памяти всплыл образ из прошлой жизни Синтии Овель. Мелисса единственная служанка, относившаяся к ней с искренней заботой. Девушка с темными волосами и добрыми зелеными глазами, чьи ласковые слова и поддерживающие прикосновения были единственным утешением даже во время этого рокового путешествия в поместье Винкастелла.

И теперь это воспоминание било в сердце с такой силой, что Синтия больше не могла стоять на месте.

— Я пойду с вами. Не хочу оставаться одна.

— …Будешь только мешать.

— Постараюсь этого не делать.

Было абсурдно доверять главному антагонисту игры, но выбора у неё не оставалось. Герцог раздраженно хмыкнул, словно всё происходящее доставляло ему неудобство, и, не удостоив её взглядом, направился вперёд.

Синтия шагнула следом.

Коридоры встретили их гнетущей тишиной, мертвой и противоестественной.

Просторные залы, где ещё недавно звучала музыка, теперь напоминали склепы.

Двери в бальный зал были плотно закрыты. Герцог шёл впереди, сжимая рукоять меча, а Синтия следовала за ним почти вплотную, постоянно бросая настороженные взгляды на его спину. Казалось, в любой момент он может развернуться и нанести удар.

Но не это пугало больше всего. Густой запах крови становился все ощутимее с каждым шагом к залу.

Только бы Мелисса… только бы она жила…

Герцог толкнул створку двери и скрип металла отозвался в пустоте.

— …

Воздух наполнился густым, сладковатым смрадом. Синтия инстинктивно попыталась закрыть лицо, но её реакция запоздала.

Перед ними открылась картина настоящей резни.

Все гости, прислуга, стража и музыканты были мертвы. Тела, исколотые, изломанные, висели на стальных штырях, проросших прямо из мраморного пола, словно сам дом вытолкнул их из себя. Кровь стекала по плитам, собираясь в тёмные зеркала, в которых дрожал отражённый свет люстр. Воздух стоял густой, тяжёлый, с запахом железа и гари, и каждый вдох обжигал грудь. Платья и камзолы, пропитанные кровью, колыхались от сквозняка, будто мёртвые ещё пытались дышать. На хрустальном своде плясали багровые отблески, и казалось, что весь зал медленно оживает, впитывая ужас тех, кто погиб здесь навсегда.

То, что в игре выглядело пиксельной сценой, в реальности стало чудовищем из плоти.

Синтию стошнило, и в тот миг мир словно перевернулся вместе с ней. Воздух стал вязким, пропитанным железом и страхом, каждый вдох отдавался в горле металлическим привкусом. Она упала на холодный пол, пальцы скользнули по липкой влаге, и почти сразу она поняла что это не вода. Кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось, и с каждой секундой реальность становилась плотнее, тяжелее, ближе. Шум крови в ушах слился с гулом невидимого механизма, будто сама игра дышала рядом и наблюдала. Здесь каждый ее вдох стоил выбора, и каждый выбор был пропитан кровью.

Герцог же стоял неподвижно. Лицо его оставалось бесстрастным, лишь брезгливый оттенок скользнул по губам.

— Ненавижу беспорядок, — тихо произнёс он.

Беспорядок? — Синтия едва не закричала. — Ты серьёзно?..

Она с трудом переводила дыхание, сдерживая подступающую очередную тошноту, и в какой-то момент заставила себя поднять взгляд. Ей нужно было понять причину происходящего. Что здесь случилось? Если это не его работа, то чья же?

Тем временем герцог, не колеблясь, вошёл в зал, ступая между телами. Его сапоги оставляли следы в крови, будто это была просто вода.

Синтия не могла двинуться. Ноги будто приросли к полу. Её взгляд метался, и вдруг она заметила на другой стороне комнаты небольшой столик, на котором стояла… музыкальная шкатулка.

— А. это она…

Овальная крышка медленно вращалась, и в воздух выплыла тихая, детская мелодия. Ноты звенели чисто и ясно, но в этом звуке было что-то невыносимо чужое, будто чужое дыхание проникало прямо под кожу. Музыка лилась слишком мягко для этого места, слишком невинно, и потому становилась пугающей. Она казалась насмешкой над трупным холодом, над каплями крови, что еще блестели на полу.

Синтия застыла, чувствуя, как спина прилипает к платью от холодного пота. Воздух был густой, тяжёлый, с металлическим привкусом, и каждый вдох отдавался болью в груди. Сердце стучало не внутри, а где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Пространство будто сжималось, становилось теснее с каждой секундой, и ей показалось, что стены двигаются, приближаясь.

Она поняла. Это точка сохранения. Место, где игра позволяет на миг остановиться, где смерть делает шаг назад, притворяясь, что отпускает. Единственная возможность не исчезнуть окончательно.

Но музыка не стихала. Каждая звучащая нота будто тянула за собой воздух, и в нем слышалось чужое ровное дыхание совсем рядом. Тени в углах комнаты шевелились, словно наблюдая за ними. Игра не просто ожидала решения, она настойчиво требовала его.

Синтия сжала зубы. Пальцы дрожали, живот сводило холодом. Хотелось отступить, но пространство будто замкнулось вокруг, не оставляя пути назад. Этот мир жил и дышал рядом, чувствовал её страх, пил его вместе с её дыханием. Пусть безумие, пусть ловушка, но выхода больше не было.

Прикрывая нос рукавом, она шагнула вперёд. Сквозь тела. Сквозь то, что некогда было людьми.

Это всего лишь игра… всего лишь игра…

Но плоть под ногами оставалась тёплой, податливой, будто живая. Каждый шаг сопровождался мягким, влажным звуком, и по плечам медленно скользили тяжелые, липкие капли крови. Они впитывались в ткань, в кожу, будто отмечая её. Воздух был густым, горячим и от него сводило горло, и с каждым вдохом становилось только труднее дышать. Мир вокруг сжимался, пульсировал, и каждый шаг давался все тяжелее, будто сама игра не хотела ее отпускать.

Иногда ей чудилось будто бы кто-то дышит рядом. Шепчет.

Назад…

Но она продолжала идти.

Иногда пальцы скользили по холодным щекам, иногда цеплялись за липкие пряди волос. От каждого прикосновения по коже бежал озноб. Ей всё время казалось, что тела вокруг едва заметно двигаются, будто стараются удержать, не отпустить. Воздух дрожал, густой, пропитанный смертью и жаром. Синтия сдерживала крик, чувствуя, как горло сжимается, и шаг за шагом пробивалась вперед, пока наконец не добралась до шкатулки.

— …

Дрожащими пальцами она коснулась крышки, и в тот же миг воздух вокруг вспыхнул бледным светом. Перед глазами возникло полупрозрачное окно.

[Точка сохранения — «Главный зал, первый этаж». Сохранить?]

[Да / Нет]

— Да… сохранить… пожалуйста, сохранить…

Экран дрогнул, и свет стал мягче, будто выдохнул вместе с ней.

[Сохранение выполнено.]

Мир замер, но даже в этой тишине казалось, что кто-то стоит совсем рядом, наблюдая, как она дышит.

Но вдруг мелодия изменилась. Весёлые, лёгкие звуки исказились, потянулись, словно растаяли в воздухе, и превратились в низкий, гулкий шум, от которого сердце забилось животным страхом.

Синтия опустилась на пол, не в силах удержать равновесие. Мир плыл, стены медленно смыкались вокруг. Горло сжалось, в глазах защипало, но она не позволила слезам упасть. Плакать было нельзя, любое движение, любой звук мог вызвать нечто ужасное.

Нужно бежать. Найти выход.

С усилием она вцепилась в край стола, поднялась, чувствуя, как подрагивают ноги. Стоило только сделать шаг, как вдруг где-то в глубине зала глухо, тяжело что-то рухнуло.

Клац!

Синтия вздрогнула. Герцог стоял у окна и с силой бил по стеклу мечом.

— Не ломается… — пробормотал он с раздражением.

За окнами простиралась абсолютная тьма. Это была не просто ночь, а полная пустота. Не было видно ни неба, ни луны, ни звезд.

Синтия, едва держась на ногах, подняла меч, выпавший из рук одного из рыцарей, и изо всех сил ударила по оконному стеклу.

— Выпусти! Выпусти нас отсюда!

Раздался глухой удар. Стекло осталось невредимым, тогда как меч сломался пополам.

Она выронила рукоять и осела на пол, тяжело дыша. Руки дрожали, ладони горели.

— Отсюда… не выбраться… — прошептала она.

Герцог подошёл ближе и сел рядом, не сводя взгляда с тёмных окон.

— Странно, — тихо сказал он. — Всё идёт не по плану. Что-то изменилось.

Он говорил задумчиво, почти шёпотом. Но впервые в его голосе звучало не равнодушие а скорее растерянность.

И Синтия вдруг поняла: он тоже не понимает, что происходит.