Хлюп. Хлюп. Хлюп.

С каждым его движением из губ Синтии срывался тихий, прерывистый стон. ее щеки мгновенно стали влажными от слез. Он медленно слизал с ее лица каждую слезинку, выпил их до последней капли и снова погрузился в ее губы.

Его поцелуи скользили по переносице, в то время как его бедра ритмично толкались вверх. Он целовал ее щеку, ненадолго отстраняясь, лишь чтобы тут же вернуться серией коротких, быстрых толчков. Его губы коснулись заплаканных век, движение замедлилось, а затем одним решительным и глубоким рывком он вошел до конца, достигнув самой шейки матки.

Сверху он был так нежен: его поцелуи, его пальцы, вплетавшиеся в ее волосы. Но ниже… ниже он превращался в существо, рожденное лишь для этого, в животное, движимое инстинктом.

Тот самый член, чья устрашающая форма не отпускала ее мысли с самого начала, прокладывал себе путь глубже и глубже. Массивная головка настойчиво преследовала ускользающую шейку матки, заполняя каждый сантиметр узкого прохода, пока наконец не уперлась в самую ее глубину.

Глухой удар, и низ живота отозвался пронзительной, сладкой болью. Чем быстрее двигался Сегленинде, тем сильнее Синтии казалось, что ее тело вот-вот разлетится на части. Она плакала, безуспешно пытаясь сжать мышцы, чтобы хоть на миг его остановить. Но он лишь сильнее раздвигал ее изнутри, вновь и вновь достигая той самой чувствительной точки.

Все гудело и ныло внизу живота. Даже появилось странное, почти болезненное ощущение, будто боль стала ее единственной реальностью.

— Мх… ммм… ай, ай… живот… болит…

Услышав ее всхлипывающие жалобы, Сегленинде тут же замедлился.

Теперь его движения стали почти ленивыми и неторопливыми. Он тяжело и размеренно скользил внутри, толстая головка медленно плыла по ее судорожно сжимающимся стенкам. Его собственное дыхание тоже стало тяжелым и прерывистым.

— Теперь уже лучше, да? Х-ха… Не болит? Можно продолжать…

Он продолжал нежно целовать ее заплаканное лицо, не замедляя ритма своих движений. «Тебе же это нравится, да?» — ласково прошептал он, опуская руку, чтобы приласкать ее чувствительный бугорок.

В тот же миг из ее переполненного, тугого влагалища хлынула волна смазки, обильно смазав его толстый член до самого основания. Он проник в самую ее глубину, и отстраниться она уже не могла, она лишь покорно поддавалась напору головки, принимая удар за ударом.

Когда его пальцы ускорили движение над ее затвердевшим бугорком, мир перед глазами Синтии вспыхнул белым светом. Она издала сдавленный, бессвязный звук, выгнулась в дугу, и новая волна судорог выплеснулась из ее сжатого входа.

Но Сегленинде не остановился. В тот миг, когда она, достигнув пика, судорожно сжалась изнутри, он счел это знаком для новой, еще более резкой атаки. С новой силой он принялся глубоко и мощно вгонять себя в нее, будто стремясь достичь самого ее нутра.

Хлюп! Хлюп, хлюп!

— М-мм! А-ах! Ха-а-ах!

«Хотя бы разок… хотя бы на секунду остановись.» Но Сегленинде, наоборот, крепче взял ее за бедра и, выбрав ритм, принялся бить точно в самое чувствительное место.

Пока его язык скользил по ее губам, а затем властно проник внутрь, он действовал с той же неукротимой силой, что и его член внизу. Он поймал ее маленький, беспомощно ускользающий язык, зажал его между своими губами и поглотил ее слабый протест.

Тем временем его большой палец ускорил вращение над ее чувствительным бугорком, словно намеренно напоминая: «Я знаю каждое твое уязвимое место». Новая волна наслаждения, нарастая с неумолимой силой, вырвала у Синтии прерывистый, судорожный стон. Их губы едва разомкнулись, и она, вцепившись в его плечи, попыталась оттолкнуть его, мотая головой в немом отчаянии.

— Не… нет… а-ах, ммх!

— Не говори «нет». Ты же не это имеешь в виду.

Он знал, что если продолжить в том же духе, она вновь заплачет от переполняющего ее наслаждения, источая потоки сладкой влаги. И у него не было ни малейшего желания останавливаться. На губах Сегленинде заиграла его ангельская улыбка. Он был твердо уверен: даже если сейчас она и сопротивляется, в конце концов, насытившись, она испытает к нему одну лишь благодарность.

Ведь даже теперь, приняв его в себя до самого предела, все ее тело трепетало в сладострастной истоме. Наверное, она радовалась тому, как его мощный выступ идеально заполнил ее внутреннюю пустоту. Теперь он наконец понимал, зачем люди наделены этими частями тела — одной выпуклой, другой вогнутой. У всего в этом мире есть свое предназначение.

— Если тебе так хорошо, то останавливаться нельзя… Я должен досконально изучить каждое твое чувствительное место. Разве не так должен поступать настоящий жених, Сиа?

— Ммм, а-а-ах…!

Массивная головка неумолимо раздвигала ее узкие стенки, а покрытый выпуклыми венами ствол скользил все глубже, царапая нежную внутреннюю поверхность. Он ненадолго выходил почти полностью, чтобы тут же с новой силой вонзиться обратно, постепенно набирая темп.

Каждый раз, достигая самой глубины и ударяя до самого предела, он доводил Синтию до неконтролируемого удовольствия. Это было невыразимо сладко и невыносимо интенсивно.

Внезапно бедра Сегленинде задрожали мелкой, еле сдерживаемой дрожью. Изливая в ее матку густую, теплую влагу, он даже не думал останавливаться. Будто его собственная кульминация была лишь мимолетной паузой. Он лишь перекинул ее тонкие икры себе на плечи, придав движению больший вес, и продолжил в том же ритме, словно намеренно вдавливая ее в матрас сверху вниз.

— А-а-ах! А-мм! А-а-а-а!

С каждым его движением семя, заполнившее ее внутри, выплескивалось наружу, заливая простыню и превращаясь в скользкую смазку, которая позволяла Сегленинде двигаться еще свободнее и глубже.

И от этого влажного скольжения Синтия ощущала его внутри себя еще острее. Он входил быстро, до предела расширяя ее, и ее внутренности, залитые его семенем, покорно поддавались, размягчались и вновь царапались о его огромный член с каждым толчком.

— А-ах… кх-х…!

Когда Синтия вновь затряслась в беспомощных судорогах оргазма, Сегленинде замер на мгновение. Но едва она перевела дух и начала приходить в себя, как он уже снова начал двигаться внутри ее теплой, податливой плоти.

К этому моменту ее охватил настоящий ужас. До каких пор он собирается это продолжать?

Казалось, он готов был заниматься этим вечно. А значит, и ее оргазмы тоже не закончатся никогда.

Охваченная внезапной паникой, Синтия попыталась вырваться и забилась в его железных объятиях. Но ее хрупкое тело, прижатое к массивной мускулистой груди, не могло пошевелиться ни на йоту. Она оказалась в ловушке, из которой не было пути к отступлению.

Сегленинде встретил её влажный взгляд, нежно коснулся губами уголка глаза и тихо рассмеялся. Его красные глаза, смотревшие на нее с нежностью влюбленного, сузились от глубочайшего удовольствия.

Глядя на невесту, чье тело теперь было укрыто его серебряными прядями, он запустил пальцы в ее растрепанные рыжие кудри. Беспорядочно смешавшиеся серебро и медь выглядели на редкость гармонично. Картина этого слияние были ему невероятно милы.

Мощно повернув бедрами, он размешал семя, залитое в ее глубины, своим тяжелым, размеренным движением, растягивая и массируя ее напряженные внутренние мышцы. Войдя вновь до самого предела, он прошептал ей на ухо:

— До шести часов еще… далеко. Пока дверь не откроется… Так что до тех пор… только до тех пор…

— Г-гребанный… извращенец! Я… я умру! А-а-ах!

— Не умрешь. Обещал же… Сделаю тебе так хорошо, что будешь лежать без сил.

Как же зря она произнесла тогда «делай, как хочешь». Теперь Синтию охватило острое и беспощадное раскаяние.

Сегленинде плотно обвил ее, притянул к себе и возобновил движения. Они были грубыми, быстрыми и неумолимыми. Он не останавливался до тех пор, пока всхлипывающая Синтия не пережила кульминацию еще несколько раз, принимая в себя новые потоки сладкой влаги, которую он без устали выбивал из ее тела.

***

В конце концов она теряла сознание. Дважды. А возможно, и больше.

Память ее была отрывочной. Всплывало только одно: сцены их близости. И ничего больше.

Он держал ее на своих крепких руках, входя в нее сверху. Клал на столик у кровати и брал сзади. Она сама опускалась на него, пытаясь задать ритм, пока он, устав от нерешительности, не хватал ее за бедра и не начинал сам двигать ее тело вверх и вниз, поднимая и опуская на себя.

Неужели это действительно длилось шесть часов? Когда она наконец пришла в себя и открыла глаза, дверь хижины была уже приоткрыта.

Синтия хотела отругать его, но сил на это не осталось. Горло было так истерзано, что даже вымолвить слово казалось невозможным.