— Прощай, Сери.

Один из кинжалов, что она заранее достала из инвентаря по пути сюда и спрятала в длинном рукаве, блеснул, обнажая лезвие. Это был кинжал мгновенной смерти, который Сегленинде когда-то из добрых побуждений подарил ей.

Не дав ему и шанса ее остановить, Синтия ловко вонзила кинжал себе в горло.

— Сиа!

Раздался раздирающий вопль, подобный реву.

Синтия закрыла глаза, чувствуя, как слезы ручьями стекают по ее щекам. С последним клокочущим хрипом короткая боль замерла, подобно остановившемуся сердцебиению.

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

— Хх-хыы…!

И Синтия открыла глаза в реальности.

Рефлекторно ощупав шею, она не нашла на ней раны. Тусклая боль накатила, словно галлюцинация, и тут же растаяла; лишь следы слез, заливших щеки, остались влажными.

Медленно она огляделась. В поле зрения был не роскошный, огромный зал великолепного поместья, а скромная студия, в которой было все необходимое и чью планировку можно было охватить одним взглядом.

Она вернулась в реальный мир. Осознав это, она снова расплакалась.

— Хы-хыы…

Вернулась. Она действительно, правда вернулась. На Землю.

Здесь не было ни знатной девицы из обнищавшего рода, ни изгнанного из башни мага, ни горничной, ни принцессы. Здесь существовала только кореянка Синтия.

Она еще какое то время плакала, пока рыдания не притихли сами собой и дыхание наконец не стало ровнее.

И тогда она увидела.

На ярком экране ноутбука перед ней застыл стартовый экран игры «Гробница белой розы». Из глубины монитора, словно нарушая саму границу реальности, наружу тянулись бледные щупальца.

3. Загрузить игру.

Она сбежала.

Синтия ушла.

Сегленинде смотрел пустым взглядом туда, где она стояла всего мгновение назад. Точнее, на оставшуюся оболочку. Тело «Синтии Овель». 

Кровь, вытекшая из горла, пронзенного кинжалом мгновенной смерти, уже остановилась, но само тело утратило всякую цельность, словно из него вынули сам смысл существования.

— Сиа, ты шутишь. Прошу…

Голос дрогнул. Он коснулся ее лица и вздрогнул.

Холодное. Совершенно бледное.

Так было всегда. Каждый раз, когда она уходила. Душа, пришедшая из другого мира, исчезала без следа, а ему оставалось лишь фальшивое тело, созданное им самим. Даже пустой, стеклянный взгляд куклы больше не цеплял его сознание. Сегленинде медленно усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме горечи.

Где же все пошло не так.

На этот раз он был уверен. По настоящему уверен, что все сложится иначе.

Мысли ходили по кругу, бессмысленно и упорно. Он снова и снова возвращался к самому началу, перебирая каждое мгновение, каждое решение, каждое слово.

Пытаясь найти причину.

Причину того, почему этот адский круг вновь и вновь замыкался.

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Первая вселившаяся Синтия была мягким, но цепким человеком.

По крайней мере, Сегленинде запомнил ее именно такой. Маленькое существо, которое все сновало туда-сюда, сначала раздражало, но потом, если присмотреться, становилось довольно забавной добычей. Вот и все.

Подобные люди изредка появлялись на званых вечерах, что раз в несколько лет проводились в герцогском поместье Винкастелл. Те, кто обладал выдающимися физическими способностями или интеллектом и пытался сбежать, уклоняясь от приготовленных им ловушек и тварей.

Но Сегленинде ни разу не упускал добычу, что должна была стать его пищей.

Потому он и решил, что и эта добыча не станет исключением. Она лишь на мгновение привлекла его внимание, но, будучи обреченной на смерть, не заслуживала особого интереса.

Однако Синтия стала первой едой, которая ускользнула от него живой.

— Прощай, сумасшедший ублюдок! Я ухожу! И давай больше не встречаться!

Женщина, выбегая наконец-то в открытую дверь поместья, показала ему средний палец и, весело крича, удалялась прочь. Принцесса Синтия, вторая в линии наследования.

Та самая первая, что вселилась, была чертовски упрямым человеком. Сколько бы ее ни убивали, снова и снова, она, бесконечно воскресая через перематывающие время музыкальные шкатулки, ни разу не теряла рассудка.

И в конце концов ей удалось сбежать. Да еще и насолив ему.

— Хм.

Сегленинде был ошарашен. С другой стороны, его самолюбие было уязвлено. Быть обманутым какой-то жертвой, быть побежденным существом, которое при каждом ударе меча крошилось, как мягкое тесто, не в силах оказать сопротивление.

Но он уже к тому времени, повторяя жертвоприношения под видом бала, вернул себе изрядную долю сил и контроля. Благодаря этому, хоть и с некоторым трудом, он смог вновь призвать в этот мир душу из другого измерения.

Ошеломление длилось недолго. Если быть чуть честнее, Сегленинде было… интересно.

Разве это не тот самый человек, который, сколько бы его ни убивали, воскресал и сражался с ним лицом к лицу? Та, что, умирая, все равно бросала вызов и в конце концов выжила. Он жаждал снова встретить эту единственную, первую и самую значимую добычу, что сумела ускользнуть от него.

И еще раз увидеть ту женщину, что, выходя в яркий послеполуденный мир перед распахнутыми дверями поместья, обернулась и улыбнулась ему сияющим лицом.

И потому он повторял снова и снова.

Мир, который Синтия воспринимала как игровой, был миром, завершенным уже очень давно. Более не развивающимся, застывшим в неподвижности. Но как вода без течения застаивается и гниет, так и мир без продолжающегося потока событий просто умирал.

Потому этот мир и притягивал людей из других линий, чтобы они помогали поддерживать круговорот. Для них заранее готовили тела, насколько возможно подходящие их душам, создавали новые истории, чтобы чужие судьбы естественным образом вплетались в ткань этого мира.

И как только поток этого мира получал достаточный импульс для продолжения, их немедленно умерщвляли. Так или иначе, души, пришедшие из чужих миров и не принадлежавшие изначально этому миру, не оставляли в живых надолго.

Синтия была одной из них.

Той, кого по злой случайности затянуло сюда ради поддержания круговорота этого мира. Той, кого уничтожали, как только она выполняла свою роль. Именно она. Те, кого называли «вселенцами», после окончательной смерти в этом мире могли вернуться в свой собственный.

Первая Синтия, принцесса, сумевшая выжить в поместье Винкастелл, в итоге тоже погибла. Вероятно, запутавшись в узле престолонаследия, из которого не было выхода.

Вторая Синтия, ученица ведьмы, которой также удалось пережить пребывание в поместье, вскоре была объявлена еретиком и приняла смерть.

Каждый раз, когда Сегленинде вновь призывал Синтию, ее ждала похожая участь. Не потому, что он этого желал, а потому, что сам мир больше не позволял ее судьбе оставаться здесь. Он выталкивал ее, обрывал, стирал, не давая закрепиться дольше положенного.

Синтия была частью механизма. И всякий раз, когда цикл завершался, мир без колебаний забирал ее обратно.

Даже если она, умирая и воскресая, каким-то образом выбиралась из поместья, этот мир не оставлял в живых вселенца, выполнившего свою роль. А потому, по мере восстановления сил, Сегленинде стал создавать для нее новые тела и судьбы, чтобы она могла обрести смысл существования и в этом мире.

Роль «принцессы» была дана миром, а с тех пор это всегда был Сегленинде, дававший ей роли. Горничная, рыцарь, помощница детектива, воровка, шут, наемница, гадалка, маг…

Знатная девица из рода на грани падения.

Все эти тела и уготованные им судьбы целиком были не более чем сосудами, которые Сегленинде создал для Синтии с самого начала. Он был ее личным богом. 

Богом, сотворившим бесчисленные создания, но полюбившим лишь одну ее.

Конечно, не все судьбы текли так, как он задумывал.

Даже если он изрядно старался, создавая для нее хорошую судьбу, этот мир неохотно принимал чужую душу, и потому большинство из них оборачивались несчастьем.

Наверное, поэтому к моменту встречи с Сегленинде она чаще всего уже была колючей, обостренной, на взводе.

Сегленинде не придавал этому значения. Лишь бы он мог снова встретиться с Синтией и насладиться веселой игрой в охотника и добычу, ему было все равно, по какому течению несчастливой судьбы она добралась сюда.

Так он повторял десятки раз.

Он думал, что, наигравшись с ней какое-то время, пресытится, но, как он сам понимал, он призывал Синтию в этот мир довольно долго. Со временем ему стало больше нравиться не враждебно встречать ее с самого начала, а притворяться сторонним наблюдателем, создавая ситуации, или же наслаждаться ее обществом в роли близкого товарища.

Возможно, потому что он слишком часто видел ее плачущей, кричащей, испуганной, с лицом, искаженным отчаянием.

Ему нравилось видеть ее улыбающейся, оживленной, бросающей ему вызов, но потом болтающей без умолку и заговаривающей первой, ласково подшучивающей и иногда даже ищущей у него опоры. Даже если это были реакции, которые он уже видел на других людях, когда их проявляла Синтия, все казалось иным и новым.

Забавным было и выражение ее лица, когда он сам раскрывал, что является хозяином поместья, или когда она, найдя оставленные предыдущими жертвами подсказки, понимала, что он темная сила. Чаще всего она злилась или отрицала это, а в конце концов с лицом, полным покорности судьбе, начинала враждовать.