Помощница детектива Синтия довольно близко сошлась с ним. Но еще до того, как он раскрыл свою сущность, догадалась, что он нечто иное, и выступила против. И все же, из-за возникшей между ними привязанности, она печалилась и каждый раз, когда Сегленинде, притворяясь безобидным, приближался, позволяла ему оставаться рядом. Но и она увидела концовку и вернулась в свой мир.

К тому времени Сегленинде уже вернул себе изрядную долю сил. Захватив контроль над этим миром и используя в качестве основы мельчайшие фрагменты информации, оставшиеся в его кармических записях и законах от прежних вселений Синтии, он сделал так, чтобы новые вселения происходили куда легче, чем прежде.

После этого он принялся по-разному подтасовывать карты, чтобы она не могла сбежать слишком легко.

Он создавал невероятно сложные ловушки и головоломки, чтобы выиграть время, и приказывал тварям удерживать ее как можно дольше. Но в этом процессе Синтия умирала чересчур легко и, повторяя бесчисленные смерти, в итоге все равно сбегала, даже используя для этого самые радикальные методы.

В каждом цикле она не сходила с ума, не уставала и никогда не оставляла попыток выбраться из этой «игры».

Поэтому и Сегленинде пришлось сменить тактику. Наоборот, он стал настраивать все так, чтобы она по возможности не умирала, и с самого начала под предлогом желания сблизиться, раскрыв ей правду, стал помогать и защищать ее. Он планировал задержать ее как можно дольше, а затем обрушить на нее великое отчаяние.

Но Синтия, даже впав в отчаяние, не оставалась в тут надолго. Итогом всегда был побег.

Она подозревала его или, даже не подозревая, все равно неизбежно замечала его замысел и становилась врагом. И все же, если между ними накапливалась какая-то привязанность, в глубине души она не могла избавиться от сожаления и относилась к нему тепло.

И когда Сегленинде свыкся с этим, возникла новая сложность.

Тот, кто считал ее просто забавной игрушкой, к тому времени искренне возжелал, чтобы Синтия не покидала его поместье. Он скрыл всю правду и, будучи насколько возможно добрым спутником, строил план на тот последний момент, когда навсегда удержит ее возле себя.

Он сам не заметил, как стал желать, чтобы Синтия продолжала оставаться с ним.

Ее, которая, умирая сотни раз, не сдавалась и стремилась к своей цели чтобы вернуть себе свою жизнь. Ее, которая, относившись к нему с теплотой, узнав правду, смотрела на него печально покрасневшими глазами. Ее, которая, тем не менее, не могла быть с ним решительно суровой.

Одну только Синтию он хотел безостановочно держать в поле своего зрения.

После того как она достигала концовки и возвращалась в свой мир, Сегленинде начинал ощущать, будто снова остался совсем один. Его накрывала пустота и нечто большее, чем просто чувство утраты.

И поэтому он стал возвращать Синтию обратно все быстрее.

Не зная даже, что это за чувство, безнадежно погружаясь в него все глубже, он сжимал свою же глотку.

После того как маг Синтия наконец-то разгадала истину и сбежала, его планы изменились.

А что, если стереть и собственную память?

Что, если, ничего не зная, став с ней рядом чистым листом, они смогут начать с идеальной первой встречи и, возможно, прийти к чуть лучшему результату?

Это уже не было ни простым интересом хищника, желающего поиграть со своей добычей, ни любопытством, ни даже симпатией, возникшей за долгое время повторений и бесконечных планов, которые он строил вокруг нее. То, что двигало им, было чувством куда более тяжелым и огромным.

Он хотел снова встретить ее, даже не зная ее имени, и провести вместе как можно больше времени. Ему хотелось видеть тот ее взгляд, что дрожал от слез, когда она, сопротивляясь ему, все же не могла его окончательно оттолкнуть, смотрела на него с упреком, но в конце концов оставляла ему место рядом.

И после того, как память была стерта, Сегленинде наконец узнал имя этого чувства.

Любовь.

Лишившись памяти и всех знаний хищника, став чистым листом, на котором не осталось ничего, Сегленинде впервые полюбил Синтию чистым чувством.

— Почему… именно я?

И вот сейчас, в этот последний момент. Синтия, осознавшая всю правду, бледным лицом задала встречный вопрос.

— В ту игру играла не только я одна. Разве вселялась в этот мир только я? Даже если это не так, людей, что оказывались заперты в этом поместье и пытались сбежать, было бесчисленное множество. Так почему именно я? Почему, почему именно я!

— «Игрой» это называешь ты, — на лице Сегленинде появилась горькая улыбка. — Подумай как следует.

Сколько бы раз все ни повторялось, ее выражение лица в миг, когда правда вскрывалась, не менялось никогда. И когда же оно стало казаться ему таким, что каждый раз разламывает сердце на осколки?

— Это не игра. Ты и сама, должно быть, знала.

Все было так, как предполагала Синтия. Этот мир не игра.

Это реально существующий мир, над которым Сегленинде лишь захватил контроль и манипулирует по своему желанию.

Соединив этот мир с Землей, Сегленинде лишь оставил открытым проход, через который Синтия могла приходить, и набросил на ее восприятие иллюзию, чтобы та, вселившись, не почувствовала диссонанса и вообразила все в наиболее удобном для восприятия ключе.

Вот почему Синтия ошиблась. Внушение, наложенное им, ее подсознание приняло в выгодную для нее сторону, и потому Синтия, любившая игры, стала считать этот мир «Гробница белой розы».

— …Я думал, теперь все будет хорошо. Думал, все получилось.

Сегленинде приблизился и его щеки, на которых еще ярко виднелись следы слез, слегка исказились. Он с усилием попытался улыбнуться. Осторожно взяв в свои дрожащие пальцы кончики пальцев Синтии, что не могла даже дышать как следует.

Чудовище, что, приняв человеческий облик, обретя человеческое сердце и познав даже человеческие чувства, заполнило свой чистый лист лишь ее именем и чувством к ней, промолвило:

— Я думал, если хорошо к тебе относиться, любить тебя, ты наконец не станешь убегать от меня.

— ….

— Прости. Раньше я… я и сам не понимал, что это за чувство. Конечно, звучит как оправдание. Но я все равно извинюсь. Прости, что снова и снова заставлял тебя умирать.

Чудовище в человеческом облике опустилось на колени, прижавшись лицом к ее тыльной стороне ладони.

— Я был неправ. Это я, я во всем был неправ.

— ……

— Так что не уходи. Не покидай меня. Не бросай меня, прошу…

Я больше не дам тебе умереть, не заставлю печалиться, не причиню боли, мучений, одиночества. Я буду держать любимую в своих объятиях, заботиться о ней и всю вечность искупать свою вину.

Если только она не уйдет, если только не бросит меня, он был готов на что угодно.

— Останься рядом со мной. Ты же каждый раз приходила… каждый раз, как я тебя звал..

— …Я приходила не потому, что хотела. Это ты меня притягивал сюда.

Синтия плакала от страха и смятения. Слезы лились сами, хотя она этого не хотела.

Лишь тогда он оторвал лицо от ее руки и в отчаянии притянул ее к себе. Лаская дрожащую спину с жалобным выражением лица, он поцеловал ее в макушку.

— Не плачь. Когда ты плачешь, мне тоже становится грустно.

— О-отпусти…!

Синтия попыталась вырваться. Тело мужчины, куда более крупное, чем ее собственное, беспомощно отпрянуло. Но едва она отвернулась, словно собираясь бежать, две быстрые руки схватили ее за плечи.

Прохладно струящиеся серебристые волосы и странно бурлящие красные глаза резко приблизились.

Синтия на мгновение окаменела, а он, осторожным движением коснувшись губами ее лба, прошептал:

— ……Боишься меня? Тогда я сделаю так, чтобы не было страшно. Могу сделать так, чтобы было еще менее страшно. Подожди немного, я быстро научусь. Я же до сих пор всему учился у тебя.

Голос звучал дружелюбно, но в то же время отчаянно торопливо.

— Я сделаю все что угодно, лишь бы тебе это нравилось. Так что оставайся здесь. Ты можешь не держать никаких обещаний, просто не исчезай из моего поля зрения. Просто будь рядом. Не уходи больше в другие места, Сиа. Будь со мной, здесь. Ты тоже будешь счастлива. Со своим Сери.

Он больше не отпустит. Не даст умереть, не будет пугать, будет делать только то, что ей нравится, только то, что радует ее, как и раньше.

— Пожалуйста, останься со мной…

Лишь бы это, лишь бы это свершилось. Ему было все равно, насколько сильно она будет ненавидеть и презирать его.

Пусть она подвергнет его жестоким пыткам и убьет, говоря, что он должен умереть ровно столько раз, сколько убивал ее сам. Пусть играет с ним, предает, вырывает его сердце и швыряет прочь. Пусть отрубит ему голову и пинает ее ногой, словно мяч. Пусть забальзамирует и повесит на стену, словно чучело.