К тому времени, когда маленькое окошко едва выросло настолько, чтобы можно было разглядеть их фигуры, Синтия была потрясена.

Внешний вид всех тварей, включая Мелиссу, был ужасен. У некоторых лица были изувечены, у иных отвалились конечности, плоть разлагалась, обнажая кости.

Лепестки на голове Мелиссы полностью сгнили и обвисли. У поваров области вокруг дыр на лицах почернели от гнили.

Все они, выжимая последние силы, пришли сюда.

Когда самая высокая, Клара, оставшимися двумя с половиной руками подтолкнула квадратное окошко еще выше, расширив пространство, наверху появились буквы.

[Госпожа, вы смотрите?]

[Сейчас хозяин заточил себя в мире сознания, наложил на себя внушение и повторяет смерти, как настоящие.]

[……И будет делать это вечно.]

Сердце Синтии упало.

Нахлынула правда, от которой она хотела отвернуться. Он и вправду собирался умирать вечно, чтобы искупить вину перед ней.

Тогда, во главе с Мелиссой, все твари, появившиеся в узкой ячейке, склонились. Они все преклонили лбы к земле, извиняясь перед Синтией.

[Мы были неправы. Лишь увидев смерти, которые переживает хозяин, мы поняли, что натворили с вами. Простите, пожалуйста. Мы были так неправы…]

[Нам так жаль. Мы не хотели доводить вас до такого.]

[Мы не смеем просить вас спасти хозяина или даже простить нас. Мы тоже намерены вместе с хозяином повторять смерти, так что пришли попрощаться.]

Синтии стало холодно внутри. Мелисса подняла свою обвисшую цветочную голову и с усилием пошевелила наполовину сгнившими губами.

[Будьте счастливы. Забудьте о нас, не страдайте больше, не вспоминайте нас даже во сне. Живите долго и счаст…]

— ……Откройте дверь.

[Простите?]

— Дверь, говорю. Дверь в ваш мир. Даже если не настоящую дверь, но какой-то проход туда должен быть.

Синтия, словно переводя дыхание, медленно вдохнула и выдохнула. Существа, удивленные ее твердым голосом, одна за другой подняли головы и посмотрели на нее. Даже те, у кого уже не осталось глаз, чтобы видеть, настороженно прислушались.

Даже если это была очередная уловка, попытка снова затащить ее в чужой мир, теперь ей было все равно. Синтия приняла решение.

— Я не делаю этого сгоряча. Я долго думала и поняла: если не сейчас, то уже никогда ничего не изменится.

Она все еще не могла простить их. Это было правдой. Но она также не хотела, чтобы они погружались в вечную смерть и бесконечно повторяли свои страдания. Разве это не означало, что выбор уже сделан?

Синтия признала это. Непрощение было искренним. Но столь же искренними были ее привязанность к ним и чувства к Сегленинде. Именно поэтому она больше не желала, чтобы он и остальные продолжали страдать.

— Если вы поняли, то отправляйте меня туда. Сейчас же. Пока я не передумала.

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Способ оказался куда проще, чем она ожидала.

В тот миг, когда Синтия всей душой пожелала исчезнуть из этого мира и вернуться в тот, от экрана хлынул ослепительный свет и полностью поглотил ее.

Как и говорила Мелисса, раз они не могли призвать ее силой, лишь собственная воля Синтии могла открыть проход, соединяющий миры.

Тук, тук, бам!

Проснувшись, как и в тот раз, когда она была «Синтией Овель», она с силой ударила кулаком по дверце гардероба, проломила ее и вывалилась наружу, смешавшись с грудами одежды.

Оглядевшись, Синтия сразу поняла, что находится в той самой комнате, где они с Сегленинде жили вместе в поместье.

Подойдя к зеркалу, она внимательно осмотрела себя. По спине спадали вьющиеся волосы оттенка, близкого к алому, а светло серые глаза были ясными и живыми. Это было тело «Синтии Овель». 

Тело, которое, даже когда все поместье разлагалось и умирало, оставалось единственным по-настоящему прекрасным и нетронутым.

Сегленинде не убрал ее последнюю оболочку в подвал, а оставил здесь, в комнате. Пусть оно и оказалось в гардеробе, в той самой точке, откуда началось ее вселение, Синтия не придала этому значения.

Она тут же выбежала из комнаты. В коридорах повсюду лежали обессилевшие существа, но у нее не было времени даже поприветствовать их. Сначала нужно было вернуть поместье в прежнее состояние, и тогда силы вернутся и к ним.

Искать Сегленинде тоже не было необходимости. Его истинное тело пронизывало все поместье, от подвала до висячего сада.

«Так вот истинный облик Сегленинде…»

Ее поразил даже не столько его размер, сколько сама истинная форма. Огромное дерево. Хотя, если вспомнить белые, похожие на лозы щупальца, которые мелькали у нее перед глазами, пока она мчалась по лестнице, и десятки глаз, словно красные камни, вкрапленные в плоть, это существо все же мало напоминало настоящее дерево.

Даже эти щупальца уже гнили. Мелисса говорила, что верхняя часть его тела в висячем саду еще сохраняется, поэтому Синтия, задыхаясь, взлетела по лестнице и распахнула дверь.

Под ярким солнечным светом, льющимся с неба, в одиночестве возвышалось огромное белое дерево, от которого вниз тянулись бесчисленные щупальца, похожие на лозы.

Чем ближе она подходила, тем отчетливее становился его облик. Это было не дерево в привычном смысле, а форма, созданная переплетением множества щупалец, которые вместе образовывали его подобие. Даже здесь они беспомощно свисали, а в некоторых местах уже начали разлагаться.

Тяжело дыша, Синтия подошла вплотную.

Сейчас Сегленинде, должно быть, все еще переживал бесконечные смерти в своем мире сознания. Ради искупления, понимая, что прощения не будет, он снова и снова проходил через те же муки, что когда-то выпали ей. Синтия озвучила свое честное впечатление:

— Ну ты и цирк устроил.

Кто вообще позволил ему искупать вину таким образом?

Это было совершенно недопустимо. Как он мог без ее согласия пасть в ад и обречь себя на вечное повторение ужасных смертей. Она не выносила ему приговор! Он не имел права самовольно выбрать для себя такое наказание!

В этот момент Сегленинде, услышав ее голос, вырвался из мира сознания и открыл глаза.

Он не сразу поверил в то, что перед ним стоит Синтия, по которой он так тосковал. Разве не она говорила, что никогда не простит его? Может быть, твари что-то подстроили и привели ее силой? Иначе он не мог объяснить, почему она здесь.

Если только по какой-то причине ее память снова не стерлась.

Если так, значит, все можно начать сначала.

С чистого листа.

[…Привет. Меня зовут Сегленинде. Если хочешь, можешь звать меня Сери.]

— ……

[Все в порядке, я не причиню тебе вреда. Не поставлю в опасность. Не буду пугать. Что ты любишь? Цветы, яркие вещи, красивое и милое, вкусную еду и мягкое, правда? Все это есть здесь. Все, что ты любишь, здесь.]

Сегленинде говорил тоскливым, но спокойным голосом. Казалось, он плакал.

[Если есть что-то еще, что любишь, скажи мне. Что ты любишь? Что мне сделать, чтобы ты осталась здесь? Что сделать… чтобы ты не ушла от меня?]

— …Тебе хорошо, когда я здесь?

[Мне хорошо, когда ты рядом. Без тебя так пусто.]

— И тебе нужна я не просто потому, что тебе одиноко и тоскливо, не потому, что не хочешь быть одному?

[Без тебя все теряет смысл. С той минуты я остаюсь один, даже среди других людей. Никто не заменит тебя…]

Без Синтии он даже не был живым. Если она не смеется, он тоже не может смеяться. И даже зная такие чувства, его нельзя было простить, он даже не мог быть с ней.

Это и был настоящий ад, настигавший его каждый раз, когда он открывал глаза. Даже закрывая глаза, он должен был бесконечно умирать в мире сознания, так что он всегда был в аду.

— Сны вслух потом доскажешь, Сери.

И Синтия не собиралась разрешать ему ад.

— Пора просыпаться.

Ее скоро уволят с подработки. Ведь она больше не вернется. От предложения госпожи президента Кан она отказалась и пришла сюда, а что именно написала в ответ, пусть потом Сегленинде сам попробует угадать.

Прощение оказалось легче, чем я ожидала. Если привязанность уже была, достаточно малейшей доброты, чтобы растопить сердце. Даже ошибки со временем перестают казаться значимыми. И именно поэтому нельзя позволять прощению даваться слишком легко.