I

Во второй половине 799-го года Космической эры, первого года Нового имперского календаря, произошло событие, которого никто не мог предсказать. Принятие Баалатского мирного договора мае того же года, в сочетании с коронацией Райнхарда фон Лоэнграмма в июне, должны были положить конец длящейся полтора века войне и установить порядок в галактике. И хотя было бы слишком оптимистично думать, что он может продолжаться вечно, здравый смысл подсказывал, что новая династия, по крайней мере, посвятит первые годы укреплению образованной системы, а у Союза не будет сил для мести, так что следующие несколько лет окажутся относительно мирными. Даже император Райнхард и Ян Вэнли не смогли избежать тяжести здравого смысла, разрываясь между своими собственными планами и вселенными, о которых они мечтали.

В ответ на сомнения коммодора Фернера министр обороны Империи гросс-адмирал Оберштайн заявил, что он не сделал ничего, кроме того, что прочитал о случившемся  и использовал в своих интересах, как мог бы сделать любой на его месте.

– Вам решать, верить мне или нет, – добавил Оберштайн.

Говоря о хаосе, который последовал во второй половине 799-го года, следует особо отметить, что, хотя совершенно очевидно эта ситуация была делом рук человеческих, все, кто был в неё вовлечён, настаивали на том, что они тут ни при чём. Самые же предприимчивые участники хоть и признавали себя актёрами на межгалактической сцене, но отрицали свою роль продюсеров и драматургов.

Те, кто безоговорочно верил в высшую силу, называли это «божьей волей» или «иронией судьбы», вливаясь в ряды слепых последователей. А неверующие вроде Яна Вэнли, говорившего: «Если бы моя пенсия внезапно увеличилась в десять раз, я бы тоже поверил в Бога!» – усложняли себе задачу, ища ответы в пределах человеческого разума. Всякий раз, когда Ян говорил о Боге, Фредерика неосознанно смотрела на своего мужа с упрёком, не в силах подавить определённое беспокойство по поводу того, что Бог причислялся к той же категории, что и инфляция. Ян пришёл к выводу, что всё это было совместной постановкой мёртвого драматурга и живых актёров. Но если бы его спросили, кем был этот драматург, ему было бы трудно дать ответ. Во всяком случае, он мог бы назвать «актёра, который считает себя драматургом». Другими словами, адмирала флота Хельмута Ренненкампфа верховного комиссара Галактической Империи.

Хотя именно Райнхард поставил Ренненкамфпа в такое положение, это не означало, что он изучил сюжет пьесы целиком и определился с актёрским составом. Ренненкамфпу было тридцать шесть лет, всего на четыре года старше Яна, но по внешнему, но по внешнему виду он казался старше лет на двадцать.

Ян был не из тех, кто любит рассказывать о тяготах боя, и всегда был равнодушен к стойкости, которую так легкомысленно приписывали ему военные корреспонденты. Адмирал Штайнметц, однажды потерпевший от него поражение, взглянул на Яна, который казался не более чем долговязым мальчишкой-студентом, и разочарованно пробормотал:

– И вот ему я проиграл?

С другой стороны, Штайнметц прекрасно осознавал, насколько глупо судить о книге по её обложке, и обвинял себя в том, что такое мышление и привело к его поражению.

Ренненкамп же не мог избавиться от этой фиксации. По словам адмирала-художника Меклингера, Вальтер фон Шёнкопф так высказался о Ренненкампфе: «Значит, он очень важная шишка, да?»

Но ещё неизвестно, действительно ли Ренненкампф был важной фигурой.

Так скромный, безответственный слух перерос в волну, изменившую историю.

Добавление фразы «или я так слышал» к заявлению «Меркатц всё ещё жив» положило начало всему, омрачив воспоминания нервного населения. Ройенталь и Миттермайер смеялись над самой мыслью о выживании Меркатца по той же причине.

Как записал Эрнест Меклингер:

«Нам не потребовалось много времени, чтобы подтвердить существование этого слуха. Тем не менее, вторую истину ещё предстоит проверить. А именно, кто вообще распространил этот слух и почему».

Придя к выводу, что это всего лишь одна из форм бесконечного группового мышления, проявления бредового поклонения героям, Меклингер почти испытал искушение предположить, что всё это было кем-то задумано. Поэтому он не видел причин отрицать существование эффекта, даже если причина родилась из обмана:

«Слух создал реальность. Либо так, либо ничего не подозревающая публика вмешалась в ход времени, упираясь пятками в прошлое, от которого она просто не может избавиться».

Меклингер проявлял сдержанность, формулируя это таким образом.

В любом случае, этот слух, который с июня повторяли бесчисленные уста, словно тёмная материя, выкристаллизовался во что-то ещё более мрачное 16-го июля, когда в системе Лесавик были похищены более пятисот кораблей Союза, которые предположительно должны были быть выведены из эксплуатации и демонтированы.

Ответственным за проведение этой операции был контр-адмирал Масканьи, который мог бы притвориться невежественным, если бы захвачены оказались только корабли. Но тот факт, что четыре тысячи его людей исчезли вместе с угонщиками, он не мог списать на иллюзию.

Обильно потея, он так оправдывался во время слушаний в Центре стратегического планирования:

– В полном соответствии с Баалатским договором мы как раз занимались уничтожением наших линкоров и авианосцев, когда внезапно появилось более пятисот кораблей неизвестной принадлежности…

Эта цифра, конечно, была преувеличением, хотя среди подчинённых были и такие, кто преувеличивал вражескую численность до пяти тысяч кораблей, и поэтому показания Масканьи можно было считать относительно объективными. Продолжая свои «объективные» показания, Масканьи сказал, что злоумышленники, появились как ни в чём не бывало, отправив, казалось бы, достоверное сообщение о том, что они прибыли по приказу для помощи в работах. Теперь, когда война закончилась, он не видел причин опасаться обмана врага, а корабли, как он к тому моменту уже выяснил, несомненно, относились к флоту Союза, и когда они со спокойной душой приветствовали прибывших, те «трусливо и внезапно» направили на них свои орудия и угнали группу линкоров, которые должны были быть уничтожены. Флагман действующего флота оказался в заложниках (то есть в заложниках оказался сам контр-адмирал Масканьи), а остальные корабли ничего сделать не смогли.  Более того, эта «воровская шайка» заявила о себе как о группе борцов за свободу, выступающих против имперского самодержавия. Они провозгласили общую цель и приказали каждому, кто присоединится к их делу, сложить оружие и последовать за ними, после чего четыре тысячи людей Масканьи, уставшие от своей участи, в конечном итоге поступили именно так.

Разумеется, людей интересовало, кто за всем этим стоит. Несколько беспочвенных теорий предполагали, что виновником стал адмирал Меркатц.

И если это правда, то исчезновение Меркатца после Битвы при Вермиллионе наверняка было организовано под руководством Яна Вэнли.

Только эта часть слуха оказалась более верной на практике, чем в теории. Ян увидел в этом ценность в тот самый момент, когда услышал это.

II

Предвидел ли Ян Вэнли волновой эффект от распространения столь опасного слуха? Хотя вряд ли он смог бы остановить его распространение, даже если бы предвидел. Ян никогда не думал о том, чтобы привлечь имперский флот, сделав Меркатца наживкой, поскольку такая стратегия была бы слишком рискованной для всех участников. К тому же, его участие после освобождения Меркатца было очевидным. Возможно, со стороны Яна было наивным не предположить появления хотя бы одного слуха. В любом случае, он не был ни всемогущим, ни всеведущим, поэтому всё, что он мог делать, – это следовать за ходом событий, надеясь однажды выйти на собственный путь

Как сказала Фредерике госпожа Кассельн:

– Ян ещё так молод, он достиг столь высокого звания лишь из-за войны. Однако сейчас мирное время, и ему нечего делать. Ты должна признать, он никогда ещё не выглядел таким довольным, как сейчас.

Фредерика согласилась с этим. Конечно, Ян никогда не считал себя принадлежащим к элите, как и те не считали его одним из своих. И всё же, несмотря на отсутствие политического влияния и властных амбиций, Ян заслужил своё положение, благодаря своим сверхъестественным способностям на полях сражений и череде награждений, порождённых победами в этих сражениях.

Элита представляла собой обособленную группу людей, разделяющих мнение о себе как о прирождённых лидерах, а также крайне непримиримо относившихся к распределению привилегий. Даже если такие люди открыли бы ему дверь, Ян не захотел бы в неё войти. Какой смысл идти в логово волков, видящих в нём лишь назойливую овцу?

Ян же всегда был еретиком. Будь то Военная академия, армия или пантеон государственной власти, он предпочитал сидеть в углу, уткнувшись носом в любимую книгу и позволяя речам высокомерным, ортодоксальным речам о правом деле из сердца политической власти Союза влетать в одно ухо и вылетать из другого. И когда этот отстранённый еретик затмил их всех своими великими достижениями, ортодоксам пришлось хвалить его, втайне проклиная себя за то, что им приходится обращаться с ним так вежливо.

Можно только представить, сколько гнева и враждебности это вызвало у элиты, но Ян более чем смутно осознавал их разочарование. Также он полагал, что глупо уделять этому своё внимание, и потому выбросил из головы.

Ортодоксы говорили об исключении Яна из своих рядов, скорее руководствуясь инстинктом, нежели доводами разума. Несмотря на то, что Ян был военным, он отвергал значение всех войн, даже – и, пожалуй, в больше степени – тех, в которых участвовал сам. Он также отвергал величие государства и видел смысл существования вооруженных сил не в защите граждан, а в защите привилегий тех самых авторитетных фигур, которые паразитировали на остальных. И они ни за что не собирались впускать в свой ближний круг такого прирождённого провокатора, как Ян Вэнли. Они даже попытались подвергнуть его политической порке, устроив незаконную следственную комиссию, но именно в этот момент произошло массированное вторжение Империи через Изерлонский коридор, так что они запаниковали и были вынуждены отправить его прямо из зала суда на поле боя. Ведь, как оказалось, тот человек, которого они ненавидели больше всех, был единственным, кто мог их спасти.

Они присвоили ему звание гранд-адмирала, сделав самым молодым носителем этого звания в истории вооружённых сил Союза Свободных Планет, и наградили таким количеством медалей, что их можно было измерять килограммами. И всё же этот еретик имел наглость не выразить им достаточную благодарность за все те похвалы, которые они открыто ему воздавали. Любой другой на его месте почтительно склонил бы голову, пресмыкаясь и умоляя принять его в их ряды, но Ян запихнул их священные медали в деревянную коробку и бросил её в подвал, прочь с глаз и из памяти. Он также пропускал все важные собрания, предпочитая рыбачить, а не обсуждать вопрос о распределении привилегий, который, по его мнению, был в лучшем случае субъективным. Для них важнее всего в мире было принуждение других к подчинению, открытое присвоение налогов и создание законов, гарантирующих личную прибыль. Ян же отбрасывал всё это столь же небрежно, как камешек с дороги. Действительно, невыносимый еретик.

Отсутствие у Яна интереса к силовому захвату власти в конечном счёте объяснялось тем, что он не придавал ей никакой ценности. Над теми же, кто желал власти – их ценностями, образом жизни и самим существованием – он презрительно насмехался.

В свою очередь, люди, занимавшие высокие руководящие должности, не могли не презирать Яна Вэнли, поскольку поддерживать его образ жизни означало отрицать свой собственный. Можно лишь представить всю глубину их негодования по поводу парадоксального отношения к Яну.

Они ждали возможности скинуть его с пьедестала национального героя и бросить в бездонную яму. Но даже это было невозможно, пока Галактическая Империя представляла угрозу их собственному господству. Галактическая Империя продолжала процветать, несмотря на то, что её положение изменилось. То, что когда-то было враждебным государством, теперь стало суверенным правителем. Разве яркая звезда элиты, Джоб Трунихт, не отдал себя Империи в обмен на комфортную жизнь? Возможно, они были обижены тем, что он выбрал лёгкий путь, оставив их кашлять от пыли, которую он оставил после себя? Сколько миллионов солдат погибло в боях из-за его подстрекательских речей? Но это не имеет значения, потому что власть любит растрачивать дешёвый товар – человеческие жизни. Любой, кого могли обмануть заявления человека вроде Трунихта, был глупцом. Он продал независимость и демократические принципы Союза за карманную мелочь своей личной безопасности. Но разве и они так же не продали Яна Вэнли, который неоднократно заставлял имперский флот кусать локти, в обмен на собственную безопасность? В любом случае, Союза больше не существовало. Представление о нерушимости государства было идеалом, в который верили только бездумные патриоты. Однако они знали правду, и всё, что они могли сделать, это цепляться за свои активы, ожидая возможности перепрыгнуть с одного корабля на другой, который не тонет.

Таким образом, несколько бессовестных «торговцев» задумали продать Империи товар под названием Ян Вэнли. Несколько анонимных донесений на этот счёт были отправлены верховному комиссару Империи, адмиралу флота Хельмуту Ренненкампфу. Их содержание было практически идентичным.

«Ян Вэнли солгал о смерти адмирала Меркатца и помог ему бежать, готовясь к будущему восстанию против Империи, для которого Ян вновь соберёт своих солдат».

«Ян планирует мобилизовать антиимпериалистов и экстремистов внутри Союза под знаменем революции».

«Ян – враг Империи, разрушитель мира и порядка. Он будет править Союзом как тиран, вторгнется в Империю и попытается сокрушить всю вселенную своим военным сапогом».

Капитан Ратцель, курировавший наблюдение за Яном, предоставил Ренненкампфу эту анонимную информацию в здании, которое раньше было отелем, а теперь превратилось в офис комиссара. Комиссар безразлично наблюдал, как выражение лица Ратцеля сменилось с удивления на гнев, пока он читал вслух информацию.

– Если эта информация верна, капитан, то я должен сказать, что ваша сеть наблюдения недостаточно плотная.

– Но, ваше превосходительство, – произнёс Ратцель, собираясь с силами, чтобы вступить в спор с начальником. – Вы не можете воспринимать всё это всерьез. Если бы у адмирала Яна были какие-то склонности к тому, чтобы стать диктатором, зачем ему ждать такой сложной ситуации, как сейчас, если раньше у него было много возможностей захватить власть?

Ренненкампф не ответил, так что Ратцель продолжил:

– К тому же, стоит начать с того, что этих информаторов наверняка спас ранее адмирал Ян. И, вне зависимости от политической ситуации, тем, кто отворачивается от человека, которому они столь многим обязаны, доверять нельзя. Если, как они сейчас заявляют, адмирал Ян вдруг решит захватить власть и станет диктатором, можно быть абсолютно уверенными, что они сразу же поменяют цвета флагов и падут ниц у его ног. Неужели вы, ваше превосходительство, готовы поверить в столь бесстыжую клевету?

Пока Ренненкампф слушал, на его обычно пустом лице появилось неприятное выражение. Он молча кивнул и отпустил капитана.

Ратцель никогда не понимал душевного состояния своего начальника.

Дело не в том, что Ренненкампф действительно поверил этим анонимным донесениям, а в том, что он хотел в это поверить. Отвергнув увещевания Ратцеля, он посоветовал правительству Союза арестовать отставного гранд-адмирала Ян Вэнли по обвинению в нарушении закона о восстании. 20-го июля одновременно был отдан приказ вооруженному гренадёрскому отряду при канцелярии комиссара быть в боевой готовности. Так началась вторая часть хаоса…

На шее Яна затягивалась невидимая петля. Остервенение лидеров Союза и Ренненкампфа никогда не смогло бы сравниться с предвидением и предусмотрительностью Яна. И, пока он дышит, он всегда останется препятствием, которое им придётся преодолевать. Чтобы предотвратить это, Ян должен был подчиниться властям или проиграть Ренненкампфу на поле боя. Если на первое он в принципе был способен, то второе точно нельзя было вытащить из прошлого и изменить.

Удо Диттер Хюммель был начальником штаба верховного комиссара Империи. Недостаток творческого мышления он компенсировал склонностью к эффективному и упорядоченному решению юридических и административных вопросов. Благодаря своему усердию, он был для Ренненкампфа наиболее подходящим помощником, и в любом случае чрезмерно творческие люди, уделявших менее половины внимания чему-то помимо собственных творений, были ненужной опасностью в оккупированной военными властями администрации.

Тем не менее, в этом мире существовали такие вещи, как формальности, а Союз Свободных Планет был независимой страной, основанной на этих формальностях. Ренненкампф не был колониальным генерал-губернатором. Его юрисдикция простиралась только в пределах, предусмотренных Баалатским мирным договором. Помощь Хюммеля была незаменима, позволяя ему максимально использовать свою власть в пределах отведённых ему полномочий.

Также Хюммель выполнял за кулисами более важную обязанность: докладывать о каждом слове и поступке Ренненкампфа министру обороны Оберштайну.

Вечером двадцатого числа Ренненкампф вызвал Хюммеля в свой кабинет для одного из очередных отчётов.

– Поскольку гранд-адмирал Ян не является подданным Империи, он будет наказан в соответствии с законами Союза.

– Я знаю. Закон о восстании.

– Но это не сработает. Даже если адмирал Меркатц жив, то Ян помог ему сбежать до того, как Баалатский договор и закон о восстании вступили в силу. Нельзя применять закон задним числом. Я собирался предложить для обвинения закон о базах государственной обороны Союза.

Ещё только заняв свой новый пост, Хюммель изучил различные законы и постановления правительства Союза в надежде найти юридическую лазейку, чтобы пригвоздить Яна раз и навсегда.

– Когда гранд-адмирал Ян помог Меркатцу сбежать, – продолжил Хюммель, – предоставление им боевых кораблей было равносильно злоупотреблению властью над государственным имуществом. По обычному закону ему можно было бы предъявить обвинение в должностных преступлениях. Таким образом, он виновен в гораздо более серьёзном преступлении, чем нарушение закона о восстании.

– Понимаю… – Ренненкампф усмехнулся, скривив губы под великолепными усами. Он искал любой возможный предлог для казни Яна Вэнли лишь потому, что новая династия и её император считали его врагом государства номер один, а не потому, что хотел отомстить за какую-то личную обиду за поражение. Он хотел прояснить это, чтобы его не поняли неправильно.

Ян Вэнли был известен своей непобедимостью, молодостью и, казалось бы, присущей ему добродетелью. Если его обвинят в должностных преступлениях просто за нарушение этой статьи, репутация Яна также окажется запятнана.

Пока комиссар раздумывал над этим, появился его личный секретарь и отдал честь.

– Ваше превосходительство комиссар, вам поступил звонок от министра обороны по сверхсветовой связи.

– Министр обороны? А, ты об Оберштайне, – несколько вынужденно произнёс Ренненкампф и безрадостным шагом направился в специальную комнату связи.

Изображение было слегка размытым, поскольку передавалось с расстояния в десять тысяч световых лет. Но Ренненкампфа это не волновало. Бледное лицо  Оберштайна и странно блестящие искусственные глаза не вызывали восхищения у людей, не склонных к мрачной эстетике.

Министр обороны сразу перешёл к делу.

– Насколько я слышал, вы приказали правительству Союза казнить Яна Вэнли. Это ваш способ отомстить за поражение в бою?

Ренненкампф побледнел от гнева и унижения. Удар по его самолюбию был настолько силён, что он даже не удосужился спросить, от кого поступила эта информация.

– Заверяю вас, личные чувства здесь ни при чём. Моя рекомендация правительству Союза казнить Яна Вэнли – это не что иное, как попытка расчистить путь к лучшему будущему для Империи и его величества императора. Сказать, что я пытаюсь разрешить обиду, было бы грубым заблуждением.

– Просто хочу убедиться, что мы понимаем друг друга. Не нужно так напрягаться. – В деловом тоне Оберштайна не было насмешки. Тем не менее, Ренненкампф уловил в нём негативные эмоции. Рот министра обороны медленно открывался и закрывался на экране. – Позвольте мне рассказать вам, как избавиться сразу и от Яна Вэнли, и от Меркатца. И, если вам самому удастся, как вы выразились, расчистить путь к лучшему будущему Империи, ваши достижения превзойдут достижения гросс-адмиралов Ройенталя и Миттермайера.

Ренненкампф был недоволен. Ему не нравилось как то, что Оберштайн пытался разжечь в нём дух соперничества, так и то, что ему это удалось.

– Тогда, как бы то ни было, дайте мне свои инструкции, – после короткой, но яростной гражданской войны внутри своего разума, сдался он.

– Нет необходимости в каких-либо сложных манёврах, – заявил министр обороны, не показывая эмоций от победы. – Даже зная, что у вас нет такой привилегии, вы потребуете, чтобы Союз передал вам адмирала Яна. Затем вы официально объявите, что увозите его в Империю. Как только вы это сделаете, Меркатц и его клика обязательно выйдут из подполья, чтобы спасти героя, которому они так обязаны. Тогда вы и нанесёте удар.

– Вы правда думаете, что это будет так легко?

– Есть лишь один способ это выяснить. Даже если Меркатц не проявит себя, адмирал Ян всё равно окажется под нашим контролем. От нас будет зависеть, выживет он или умрёт.

Ренненкампф молчал.

– Если мы собираемся подстрекать антиимпериалистов внутри Союза, первое, что нам нужно сделать, – это арестовать Яна Вэнли, несмотря на его предполагаемую невиновность. Этого будет достаточно, чтобы привести его сторонников в ярость. Иногда приходится бороться с огнём с помощью огня.

– Я хотел бы спросить вас кое о чём. Знает ли об этом его величество император Райнхард?

На бледном лице фон Оберштайна мелькнуло сложное выражение.

– Если вас это так волнует, почему бы не спросить его самому? Узнаем, что его величество думает о вашем намерении убить Яна Вэнли.

Конечно, Ренненкампф не мог рассказать о таком императору Райнхарду. Он никак не мог уяснить для себя, почему молодой император так уважал Яна Вэнли. А может быть, император просто сильнее ненавидел Ренненкампфа.

Но Ренненкампфу было уже слишком поздно выходить из гонки. Если бы он перестал плыть, то опустился бы на дно. Рано или поздно Союзу придётся оказаться в полном подчинении Империи. Поэтому сохранение всеобщего порядка имело первостепенное значение. И, поскольку Ян был столь опасной личностью, его нужно было устранить любой ценой. Если бы Ренненкампф смог добиться такого грандиозного достижения, он мог бы занять любую должность, какую пожелает, потеснив кого-то с узкого круга должностей, которые Ройенталь и Миттермайер занимали на протяжении большей части своей карьеры. Начальник генерального штаба, главнокомандующий имперской космической армады или кто знает что ещё?..

Закончив сеанс связи, Оберштайн без выражения посмотрел на непрозрачный экран.

– Собаку надо приманивать собачьим кормом, а кошку – кошачьим.

Стоявший неподалёку коммодор Фернер откашлялся.

– Однако комиссару Ренненкампфу это может не удаться. Если он потерпит неудачу, всё правительство Союза встанет на сторону адмирала Яна и объединится, чтобы продемонстрировать сопротивление Империи. Или именно этого вы и желаете?

Но Оберштайна не смутили опасения Фернера.

– Если Ренненкампф не доведёт дело до конца, пусть будет так. Кто-то другой просто должен будет выполнить эту обязанность вместо него. Тот, кто расчищает дорогу, и тот, кто её прокладывает, не обязательно должны быть одним и тем же человеком.

«Понятно», – подумал Фернер. Любой вред, нанесённый представителю Империи, будет явным нарушением договора и послужит предлогом для повторной мобилизации её войск для тотального завоевания. Намерен ли министр обороны завоевать Союз раз и навсегда, сделав козлом отпущения не только адмирала Яна, но и Ренненкампфа?

– Но, ваше превосходительство, не думаете ли вы, что ещё слишком рано брать на себя управление Союзом?

– Если мы собираемся просто отступить от нашей цели и ничего не делать, тогда нам лучше придумать хороший запасной план.

– Да, конечно.

– Нельзя позволить  Ренненкампфу стать гросс-адмиралом, пока он жив. Однако он может быть удостоен этой чести посмертно. Быть живым – не единственный способ служить своей стране.

Фернер не удивился тому, что разделял эти чувства. Возможно, Оберштайн был прав в своей оценке Ренненкампфа. Не только в этом случае, но и в подавляющем большинстве других случаев Оберштайн говорил здраво. Хотя Фернер был против того, чтобы думать о людях, как о простых переменных в уравнении. А что бы произошло, окажись Оберштайн на месте Ренненкампфа? Неужели министр обороны никогда не рассматривал такую возможность? Но Фернер не был обязан высказывать подобные опасения.

III

Получив «рекомендацию» Ренненкампфа, председатель Верховного Совета Союза Жуан Ребелу оказался в затруднительном положении. Само собой разумеется, это была грандиозная провокация имперцев, и он не мог просто игнорировать тот факт, что причиной этого был Ян.

– Ян считается национальным героем. Не станет ли ослабление бдительности проявлением пренебрежения к существованию нашего государства?

Ребелу был подозрительным человеком. Если бы только Ян послушался, ему, без сомнения, стало бы скучно, и он потерял бы желание бунтовать. Но если рассматривать ситуацию со стороны, в подозрениях Ребелу не было ничего удивительного. С точки зрения общества в целом, любой человек, достаточно наивный, чтобы в столь юном возрасте отказаться от места среди высшей власти ради жизни пенсионера, был не более чем дегенератом. Предположение, что он спрятался в каком-то тёмном уголке общества, работая над чем-то большим, чем кто-либо мог себе представить, выглядело куда более убедительным.

Ян недооценил свой ложный имидж. Те, кто допустил ошибку поклонения героям, были склонны к преувеличениям и дошли до того, что верили, что Ян во сне выстроил планы на будущее для государства и человечества в целом на тысячу лет вперёд. Ян и сам, под настроение, мог изречь нечто вроде:

– В мире есть дальновидные солдаты. Я знаю это точно. И сплю не просто так, а глубоко задумавшись о будущем человечества.

А поскольку некоторые знали, что он говорил такое, но при этом не все из них улавливали сарказм, это ещё больше укрепило ложный образ Яна. А вот Юлиан Минц, всякий раз, когда слышал от опекуна подобные слова, лишь отмахивался:

– Тогда позвольте и мне сделать прогноз о вашем будущем, адмирал. Сегодня в семь вечера на ужин у вас будет бутылка вина.

Ребелу считал, что выбор стоял между попыткой защитить Яна, что бы вызвало гнев Империи и подвергло опасности само существование Союза, и принесением в жертву одного Яна для спасения Союза. Будь он немного более смелым человеком, то мог бы вступить в спор с Ренненкампфом, хотя бы для того, чтобы выиграть себе немного времени. Но Ребелу убедил себя, что намерения комиссара совпадают с волей самого императора. И хотя обычно он высказывал своё мнение лишь после сильных душевных потрясений, на сей раз он решил пригласить своего друга Хван Руя, оставившего государственную службу, чтобы поделиться с ним переживаниями.

– Арестовать адмирала Яна? Ты серьёзно? – Хван Руи едва сдержался, чтобы прямо не спросить, в своём ли тот уме.

– Пойми меня. Уж ты-то должен понять! Нельзя давать имперцам никаких поводов. Даже если адмирал Ян – наш национальный герой, если он поставит под угрозу существование нашего государства, я вынужден буду его казнить.

– Но это противоречит здравому смыслу. Хотя я допускаю возможность, что он помог адмиралу Меркатцу сбежать, на тот момент Баалатский договор и закон о восстании ещё не вступили в силу. Конституция Союза запрещает применять законы задним числом.

– Только не в том случае, если это Ян подтолкнул Меркатца к недавнему захвату кораблей. Тогда нет никакой необходимости применять закон задним числом.

– Но где доказательства? Предположим, Ян согласится принять наказание. Но я сомневаюсь, что его подчинённые сделают то же самое. Они могут даже взять дело в свои руки и силой спасти гранд-адмирала. Да что там, именно так всё и будет. И что ты собираешься делать, когда внутри армии Союза вспыхнут распри, как это было два года назад?

– В таком случае, мне просто придётся казнить и их. Они ведь ничего не должны адмиралу Яну. Их обязанность – любой ценой защищать судьбу государства, а не своего командира.

– Сомневаюсь, что они с этим согласятся. Я бы на их месте не стал. И ещё, Ребелу, я не могу предположить, что на уме имперцев. Быть может, они как раз и ждут, что мы арестуем подчинённых адмирала Яна, чем спровоцируем гражданские беспорядки и дадим им основания вмешаться. Так или иначе, они никогда не делают того, что говорят.

Ребелу кивнул, но он не мог придумать лучшего плана, как уберечь Союз от опасности.

Если бы Ребелу попросили представить тонкую сущность, называемую судьбой, в антропоморфном виде, он бы сказал, что её конечности беспорядочно движутся сами по себе, а центральная нервная система сбита с толку в попытках взять ситуацию под контроль. Как бы то ни было, ситуация стремительно обострялась.

На следующий день, двадцать первого числа, председателя посетил Энрике Мартино Борхес де Арантес-и-Оливейра, курировавший центральный аналитический центр правительства Союза в качестве президента Независимого университета государственного управления, школы подготовки правительственных чиновников. Они три часа общались за закрытыми дверями. Когда они вышли из кабинета председателя, несколько охранников заметили, что губы Ребелу были поджаты в знак поражения, а на лице Оливейры появилась тонкая неискренняя улыбка. На этой встрече было сделано предложение, даже более радикальное, чем первоначальное решение Ребелу.

На следующий день, двадцать второго, в доме Яна наступило мирное утро. Тяжёлая работа и усилия Фредерики принесли свои плоды. Её сырные омлеты теперь нравились им обоим, а навыки заваривания черного чая заметно улучшились. Хотя стояло лето, Хайнессенполис был свободен от жары и влажности тропических зон. Ветер, проносящийся сквозь деревья, овевал их ароматами растений и солнечного света. Ян вынес свой стол и стул на террасу, чтобы попробовать записать кое-что из своих мыслей, купаясь в вальсе света и ветра, сочинённом летом. У него было отчётливое ощущение, что он пишет то, что однажды станет знаменитым литературным произведением. А может быть, он просто заблуждался.

В девяноста процентах случаев причины войны станут шокирующими для потомков. Что же касается остальных десяти процентов, то они ещё сильнее шокируют нас, живущих здесь и сейчас…

Когда он дописал это, со всех сторон послышались резкие звуки, заглушившие приятный летний вальс. Ян посмотрел на ворота и нахмурил брови, когда увидел напряжённую Фредерику, ведущую к террасе полдюжины мужчин в тёмных костюмах. Мужчины грубо представились, а  их лидер бросил взгляд на Яна.

– Ваше превосходительство гранд-адмирал Ян, по решению центральной прокуратуры вы задержаны по обвинению в нарушении закона о восстании. Вы сразу пойдёте со мной или хотите сначала связаться со своим адвокатом?

– К сожалению, я не знаю ни одного адвоката, – произнёс обескураженный Ян. Затем он вежливо попросил предъявить какие-либо документы.

Фредерика осмотрела их. Убедившись в правильности документов, она позвонила в прокуратуру для подтверждения. Беспокойство девушки было явно ощутимым. Она прекрасно знала, что государство и правительство не всегда были правы, а Ян знал, что лучше не сопротивляться аресту.

– Не волнуйся, – сказал он жене. – Я не уверен, какое преступление мне инкриминируют, но без суда казнить меня не смогут. Это всё ещё демократическое государство. По крайней мере, так говорят наши политики.

Разумеется, он обращался и к своим незваным гостям. Ян неловко поцеловал Фредерику – навык, в котором он не добился большого прогресса с тех пор, как женился. И на этом самый молодой гранд-адмирал в истории вооружённых сил Союза, в своей не совсем белой куртке и футболке в стиле сафари, был вынужден попрощаться со своей прекрасной женой.

Увидев, как уходит её муж, Фредерика кинулась обратно в дом. Она бросила фартук на диван, открыла ящик компьютерного стола и достала бластер. Сгребя ладонью полдюжины энергетических капсул, она поднялась наверх в спальню.

Через десять минут она вернулась вниз, одетая в униформу действующей службы. Её берет, джемпер и полусапожки были чёрными, а шарф и брюки цвета слоновой кости. Умом, телом и одеждой Фредерика была вооружена до зубов.

Она встала перед зеркалом в полный рост у подножия лестницы, поправила берет на своих золотисто-каштановых волосах и проверила положение кобуры на бедре. В отличие от мужа, она окончила Военную академию с красным дипломом и была прекрасным стрелком. Даже посвятив себя офисной работе в качестве адъютанта Яна в штаб-квартире, она никогда не расставалась со своим бластером и носила ту же униформу, что и её коллеги-мужчины, всегда готовая дать отпор в том маловероятном случае, если вражеские солдаты когда-либо будут штурмовать помещение.

– Если вы хоть на секунду подумали, что мы позволим вам управлять нашей жизнью, вы глубоко заблуждаетесь. Чем больше вы будете нас бить, тем сильнее будут болеть ваши руки. Просто подождите и увидите.

Так Фредерика объявила войну.

IV

Несмотря на отсутствие наручников, Яна Вэнли затащили в одно из малоэтажных зданий центральной прокуратуры, получившее название «Темница». Это было место, где задерживали и допрашивали подозреваемых в совершении самых серьёзных преступлений. Комната содержания под стражей по размерам и удобствам была сравнима с личной каютой высокопоставленного офицера на космическом корабле. У Яна мелькнула мысль, что это было гораздо предпочтительнее той комнаты, в которую его бросили во время слушаний два года назад, хотя это сравнение мало его утешило.

Прокурор был пожилым солидным человеком, но кинжальный  взгляд контрастировал с джентльменской внешностью. Для него существовало только два типа людей: те, кто совершил преступления, и те, кому ещё предстоит их совершить. Отказавшись от традиционного приветствия, прокурор посмотрел на молодого гранд-адмирала, словно повар, разглядывающий ингредиенты.

– Я сразу перейду к делу, адмирал. Недавно до нас дошли странные слухи.

– В самом деле?

Похоже, прокурор не ожидал такого ответа. Он скорее думал, что Ян бросится всё отрицать.

– Вы хотите узнать, что это за слухи?

– Да не особо.

Прокурор выстрелил иглами ненависти из своих прищуренных глаз, но Ян проигнорировал их со свойственной ему беспечностью. Несмотря на одностороннее судебное преследование, сам он никогда не прибегал к запугиванию. Прокурор же, со своей стороны, споткнулся о славу и статус Яна и решил, что лучше отказаться от привычной роли плохого полицейского.

– Люди говорят, что адмирал Меркатц, предположительно погибший в битве при Вермиллионе, на самом деле всё ещё жив.

– Впервые об этом слышу.

– О, правда? Мир, должно быть, всегда полон сюрпризов для вас, да?

– Это так. Я живу каждый день, как будто он первый.

Щёки прокурора дернулись. Он не привык к насмешкам. Обычно обвиняемые находились в гораздо более слабом положении.

– Тогда вы впервые услышите и это. Согласно тем же слухам, тот, кто инсценировал смерть адмирала Меркатца и помог ему сбежать, – это не кто иной, как вы, адмирал Ян.

– О, так значит, меня арестовали из-за какого-то мимолётного слуха, без малейших доказательств, подтверждающих его? – Ян повысил голос с наполовину искренним возмущением. Он уступил, когда ему предъявили ордер на арест, и позволил себя допрашивать, но если ордер не имел оснований, то кто в правительстве санкционировал его?

Словно подчёркивая беспокойство Яна, прокурор промолчал.

Одновременно с арестом Яна было разослано официальное уведомление следующего содержания:

«Касаемо ареста гранд-адмирала в отставке Яна, есть вероятность, что его прежние подчинённые преступят наш законный порядок и прибегнут к тому, чтобы взять дело в свои руки. Независимо от того, находятся они на действительной военной службе или отошли от дел, вы должны внимательно следить за старыми лидерами флота Яна и положить конец любой потенциальной опасности до того, как она разовьётся».

Это уведомление было палкой о двух концах. Вице-адмиралы Вальтер фон Шёнкопф и Дасти Аттенборо, которые ушли со службы и стали обычными гражданскими лицами, уже догадались о происходящем по внезапному появлению наблюдателей. Но щупальца Шёнкопфа оказались гораздо длиннее и чувствительнее, чем могло себе представить правительство. Он смелее и тщательнее, чем Ян, вёл собственную подпольную деятельность в качестве заговорщика.

В тот день, в восемь часов вечера, Аттенборо позвонил Шёнкопфу, после чего направился в ресторан под названием «Мартовский Заяц». По дороге он несколько раз оглядывался назад, обеспокоенный тем, что за ним следят. При входе в ресторан, усатый официант провёл его на угловое место. За столом его ждали вино и еда, а также Шёнкопф.

– Вице-адмирал Аттенборо, – произнёс он, улыбаясь. – Вижу, вы привели с собой свиту.

– У выхода на пенсию есть свои преимущества.

Они заметили, что обе группы наблюдателей собрались вдоль стены менее чем в десяти метрах от их стола.

Не то чтобы у правительства Союза были средства для наблюдения за каждым отставным военачальником, как у службы безопасности Империи. Аттенборо подумал, что всё предубеждение и осторожность были сосредоточены исключительно на штабных офицерах флота Яна.

– Правда ли, что адмирал Ян арестован, вице-адмирал Шёнкопф?

– Я услышал это непосредственно от капитана Гринхилл. То есть, Ян. Так что это должно быть правдой.

– Но они не имеют права. Какой у них может быть предлог...

На этом Аттенборо прервался. Он не мог помешать власть имущим делать всё, что пожелают, так как они верили в своё право монополизировать интерпретации слова «справедливость» и изменять словарь в соответствии их потребностям.

– Но даже так! Если сейчас казнить адмирала Яна, то это даст этим бесцельным, тлеющим антиимперским тенденциям символ, вокруг которого можно сплотиться, а затем взорваться. Опять же, зная их, я уверен, что они и сами это понимают.

– Если спросите меня, то именно на это и надеются имперцы.

Услышав ответ Шёнкопфа, Аттенборо затаил дыхание, издав звук, похожий на свист, который закончился, не успев начаться.

– Ты имеешь в виду, что они воспользуются этим как поводом для того, чтобы собрать вместе всю антиимперскую фракцию?

– А адмирал Ян станет приманкой.

– Как хитро…

Аттенборо громко щёлкнул языком. Он догадывался, что Империя не успокоится, пока не получит полного господства над Союзом, и сама мысль о коварных методах, которые они для этого использовали, заставила мурашки пробежать по его спине.

– И правительство Союза согласно с этим?

– Насчёт этого… Какой бы хитрой ни была ловушка, я не могу поверить, что никто в нашем правительстве не смог разглядеть её. Но самое интересное, что всем придётся с этим смириться, даже зная, что это ловушка.

Аттенборо согласился с тем, что Шёнкопф оставил невысказанным.

– Я понимаю. Итак, если правительство Союза откажется казнить адмирала Яна, это будет автоматическим нарушением Баалатского договора?

И идеальным поводом для Империи завоевать Союз раз и навсегда. Правительство Союза не могло позволить себе ещё одну войну. По их логике, несправедливая казнь ста человек была предпочтительнее несправедливой гибели ста миллионов. Аттенборо нахмурился.

– Ну конечно, теперь я понял! У правительства есть только один выбор: не дать имперцам сунуть в это нос и избавиться от адмирала Яна собственными руками.

Шёнкопф похвалил своего более молодого коллегу за проницательность. После получения сообщения от Фредерики Г. Ян, которое, вероятно, было прослушано, правительство Союза пыталось прочитать наспех составленный сценарий, чтобы справиться с ситуацией. В его голове готовый кроссворд выглядел примерно так:

– У нас здесь есть группа, называемая «антиимперскими экстремистами», – объяснил Шёнкопф, понизив голос. – Не зная, на что пошло правительство Союза, чтобы предотвратить полное порабощение со стороны Империи, всё, что они могут сделать, это громко кричать о своих демократических принципах. Они возводят адмирала Яна на пьедестал как национального героя и пытаются свергнуть нынешнее правительство Союза, а затем бросить вызов Империи, не взирая на последствия.

Сделав паузу, Шёнкопф продолжил:

– Тем не менее, как апостол демократии, адмирал Ян отказывается свергнуть правительство насильственными методами. В ярости экстремисты объявляют адмирала предателем и в конечном итоге убивают его. Войска Союза врываются, но слишком поздно, чтобы спасти адмирала Яна, пусть даже им удаётся уничтожить экстремистов. Адмирал Ян становится неоценимой человеческой жертвой во имя защиты демократических принципов своей родины. Звучит довольно складно, согласен?

Шёнкопф горько улыбнулся, а Аттенборо вытер со лба выступивший пот.

– Но хватит ли у нашего правительства смелости осуществить это?

Шёнкопф с презрением посмотрел куда-то вверх.

– Деспотическое правительство и демократическое правительство могут носить разную одежду, но люди у власти никогда не меняются. Они притворяются невиновными в развязанных ими войнах, заявляя лишь о своих достижениях в прекращении этих войн. Они приносят в жертву всех, кто не входит в их круг, проливая крокодиловы слезы. Такие выступления – их сильная сторона.

Аттенборо кивнул и поднёс стакан с виски к губам, но его рука остановилась в воздухе, и он ещё больше понизил голос.

– Тогда что же должны делать те из нас, кому досталась честь быть экстремистскими военачальниками?

Шёнкопф в очередной раз порадовался проницательности товарища.

– Значит, ты тоже думаешь, что мы можем сыграть свою роль в их маленьком сценарии?

– Это кажется довольно очевидным. Если уж они готовы использовать адмирала Яна и выбросить его как ненужный мусор, то можешь быть уверен, что они также постараются использовать нас с максимальной выгодой.

Шёнкопф кивнул и улыбнулся, бросив холодный взгляд на охранников в штатском, всё ещё наблюдающих за ними из другого угла зала.

– Я не удивлюсь, если эти ублюдки думают, что мы обсуждаем восстание против правительства в этот самый момент. На самом деле, они на это надеются. А раз так, то наш долг как актёров – сыграть свои роли в полной мере.

Аттенборо ехал в машине Шёнкопфа, направляясь ночью по шоссе к своему дому в пригороде. Поскольку оба были изрядно навеселе, то, разумеется, они задействовали автоматического водителя. Шенкопф спросил Аттенборо, о чём тот думает.

– Я человек без привязанностей. У меня нет, ради чего жить, но меня ничего и не сдерживает. К тебе ведь это тоже относится?

– У меня есть дочь.

Шок, который испытал Аттенборо от этого небрежно произнесённого замечания, был, пожалуй, самым сильным за долгое время.

– У тебя есть дочь?!

– Да, ей… лет пятнадцать, пожалуй.

Аттенборо собрался было указать на тот факт, что друг не женат, но быстро понял, что это было бы невежливо, и даже упрекнул себя за излишнее проявление эмоций. Хотя Шёнкопф и не хвастался, что у него «есть любовница на каждой планете», как Оливер Поплан, но художнику пришлось бы истратить все краски, чтобы описать его разноцветную историю с женщинами.

– И как её зовут?

– Она взяла фамилию матери: Катерозе фон Кройцер. Но знакомые зовут её Карин.

– Судя по фамилии, её мать, по-видимому, была беженкой из Империи, как и ты.

– Может быть.

Когда Аттенборо с подозрением уточнил, действительно ли тот не помнит, Шёнкопф бессердечно ответил, что не может помнить каждую женщину, с которой когда-то спал.

– Если подумать обо всех глупостях, которые совершал в двадцать лет…

– Тебя бросает в холодный пот?

– Нет, я бы очень хотел вернуться в те времена. Само существование женщин тогда казалось мне таким новым…

– А как ты вообще узнал, что у тебя есть дочь? – Аттенборо не смог удержаться и вернулся к этой теме.

– Накануне битвы при Вермиллионе она сообщила мне в письме, что её мать умерла. Обратного адреса не было. Хотя я был безответственным отцом, по крайней мере, она взяла на себя инициативу и сообщила мне об этом.

– И ты никогда не встречался с ней?

– Даже встреть я её, что бы я мог сделать? Рассказать, какой красавицей была её мать?

Горькую улыбку Шёнкопфа осветили вспышки за окном.

– Это полиция! Немедленно остановите машину!

Шёнкопф и Аттенборо посмотрели на прибор, чтобы убедиться, не превышают ли они скорость, заметили на экране заднего вида огни ещё нескольких полицейских машин. Аттенборо нервно присвистнул.

– Они требуют остановиться. Как поступим?

– Мне нравится отдавать приказы, а вот исполнять их я ненавижу.

– Это хорошая философия.

Проигнорированная ими полицейская машина завыла властной сиреной и приблизилась, сзади к преследованию ещё несколько, а из пуленепробиваемых окон появились вооруженные солдаты.

V

Как только безвкусную, почти нетронутую еду унесли, Яну сказали, что к нему пришёл посетитель. На мгновение он подумал, что это может быть Фредерика, но так же быстро оставил эту надежду. Власти, очевидно, отклонили бы просьбу Фредерики о встрече.

«Может быть, это он», – подумал Ян, не слишком довольный такой перспективой, но угадал.

Когда дверь открылась, перед молодым адмиралом предстал председатель Верховного Совета Союза Жуан Ребелу. За его спиной стояла дюжина или около того офицеров военной полиции.

– Мне действительно жаль, что нам приходится встречаться в таком месте, гранд-адмирал Ян.

Его голос хорошо подходил к задумчивой маске, которую он носил, но на Яна это в любом случае не произвело никакого впечатления.

– Сочувствую, если вы так думаете, но я тоже не просил быть здесь.

– Разумеется, нет. Не возражаете, если я присяду?

– Да, проходите.

Сев на диван напротив, гораздо более прямо, чем Ян, Ребелу ответил на невысказанный вопрос.

– Вы нарушили Закон о восстании и представляете опасность для выживания нашего государства. Таковы обвинения, выдвинутые против вас канцелярией верховного комиссара Империи.

– И председатель согласен с обвинениями?

– Я ещё не уверен. Я надеялся, что вы окажете мне услугу и полностью опровергнете эти обвинения.

– А вы бы поверили, если бы я это сделал?

Ян уже мог сказать, что этот разговор ни к чему не приведет. Лицо Ребелу потемнело.

– Лично я всегда верил в вас, но не очень хорошо могу справиться с этой ситуацией на чисто эмоциональном или моральном уровне. Выживание и безопасность государства не имеют ничего общего с нашими личными отношениями.

Ян вздохнул.

– На этом вы можете остановиться, председатель. Вы всегда были известны как беспристрастный политик, о чём свидетельствуют многие ваши поступки. Но как же вы можете считать естественным жертвовать индивидуальными правами граждан ради государства?

Выражение лица Ребелу скривилось, словно он съел лимон.

– Вы знаете, что я так не считаю. Но разве это не правильно? Самопожертвование – самое благородное из того, что может совершить человек. Вы действительно посвятили себя нашей стране. И если вы сохраните этот образ жизни до самого конца, то потомки будут ценить вас ещё больше.

Яну было, что на это возразить. Ребелу, конечно, находился в тяжёлом положении, но и он имел право защищать себя. По его мнению, жизнь не сходилась на службе государству, и тем не менее, он всегда делал всё возможное, чтобы отработать своё жалование. Более того, он всегда платил налоги. И после того, как его уже проклинали как «убийцу» скорбящие семьи его подчинённых, погибших в боях под его командованием, почему он должен был сидеть здесь и слушать лекции представителя того самого правительства, для которого он приносил все эти жертвы?

Ян решил не говорить о том, что у него на уме. Он вздохнул и снова сел на диван.

– Чего вы от меня хотите? – в этом прямом вопросе не было ничего особенного. Ян просто хотел знать, что на самом деле думает Ребелу.

Ответ председателя был более абстрактным, чем следовало бы, и вызвал в голове Яна громкий предупредительный сигнал:

– Вы так молоды, но многое прошли и поднялись очень высоко. Вы ни разу не потерпели поражения даже от самых грозных противников. Снова и снова вы спасали нас от различных опасностей и не давали нашей демократии рухнуть. Нынешнее и будущие поколения будут с гордостью повторять ваше имя.

Ян уставился на Ребелу. Было в его слишком формальной манере речи что-то почти осязаемое, чего Ян не мог игнорировать. Зачитывал ли Ребелу эпитафию Яна? Председатель не обращался к Яну здесь и сейчас, а использовал термин «настоящее и будущие поколения».

Голова Яна почти гудела от мыслей. Фактически, в саду его разума созрело много плодов, и среди них висел тот самый вывод, к которому пришел и Шёнкопф. Он не хотел в это верить, но ситуация была вне его контроля. Ян упрекнул себя за такую наивность. Последние пять-шесть лет он подозревал, что должно произойти что-то плохое, но теперь ситуация была брошена на роликовые коньки и разогналась до полной скорости, а тормоза, казалось, были напрочь сломаны.

– Естественно, добропорядочные граждане должны подчиняться закону. Но когда их государство пытается нарушить права личности с помощью законов, которые политики установили только для себя, тем же самым гражданам было бы прямым грехом соглашаться с этим. Народ демократического государства имеет право и обязанность протестовать, критиковать и выступать против преступлений и ошибок, совершённых правительством.

Ян однажды сказал то же самое Юлиану. Те, кто не выступал ни против несправедливого обращения, ни против несправедливости власть имущих, были скорее не гражданами, а рабами. А те, кто не сопротивлялся, даже когда нарушались их собственные справедливые права, точно никогда бы не стали бороться за права других.

Если правительство Союза собиралось судить Яна за «самовольное управление военными кораблями и имуществом, принадлежащими вооружённым силам Союза», ему оставалось только смириться со своей судьбой. Но что насчёт его мнения? Закон есть закон, и если он каким-либо образом его нарушил, он имел право предстать перед присяжными. Однако Ян пока не был готов сдаваться.

Они желали его смерти, и это был единственный способ добиться такого исхода. Структура власти позволяла принимать законы посредством надлежащей правовой процедуры и наказывать преступников в соответствии с этими законами. Но предумышленное убийство было несправедливым использованием власти, а само действие было доказательством уродливости их мотива.

Ещё более прискорбным было то, что его обвинителем являлось то самое правительство, для которого он столько работал. Даже зная, что Ребелу был вынужден поступать подобным образом, Ян с трудом мог ему сочувствовать. Как ни крути, но вполне очевидно, что тот, кого собираются убить, должен быть более достоин сочувствия, чем убийца.

И всё равно, даже если правительство имело право убить его, он не был обязан сдаваться без боя. Ян не был в нарциссическом настроении, поэтому не стал соглашаться с эпитафией Ребело и мазохистски убеждать себя, что смерть самоотверженной смертью была для него самым значимым поступком. Сквозь фигуру этого невольного актёра он посмотрел в карие глаза Фредерики на заднем плане. Она-то явно не собиралась просто стоять и смотреть, как Ян будет несправедливо похищен или погибнет бесполезной смертью. Чтобы спасти своего никчёмного мужа, она пустит в ход всю свою смелость и способность к интригам. А пока Яну придётся выиграть немного времени. Ян прокручивал в уме эти мысли, почти не обратив внимания, что Ребелу уже встал и попрощался.

Адмирал Роквелл, занявший пост директора Центра стратегического планирования после создания администрации Ребелу, не уходил домой, ожидая определённого отчёта в своём кабинете. Здание Центра буквально на днях было восстановлено после того, как его до основания разрушили ракеты имперского флота Миттермайера, а в нескольких подземных помещениях всё ещё велись ремонтные работы.

В 23:40 сообщение поступило от командира спецназа полковника Джавафа. Ему не удалось арестовать вице-адмиралов Шёнкопфа и Аттенборо. Даже не пытаясь скрыть разочарования, адмирал отругал капитана Гауфа.

– Я понимаю, что вице-адмирал Шёнкопф – эксперт в рукопашном бою. Думаю, что и вице-адмирал Аттенборо тоже может постоять за себя. Но ведь их же всего двое? Наверное, мне следовало выделить вам два отряда.

– Но дело было не только в них двоих, – поправил полковник Джаваф грубым, но удручённым тоном. – Из ниоткуда появились розенриттеры и напали на нас, благодаря чему им удалось скрыться. Шоссе номер 8 усеяно пылающими машинами и трупами. Посмотрите сами…

Полковник отступил в сторону из кадра, открыв вид на множество силуэтов, движущихся вокруг оранжевого пламени, разгоняющего вечерние сумерки. Сердце Роквелла сделало тройное сальто в груди.

– В этом замешан весь полк розенриттеров?!

Полковник Джаваф потёр свежие светло-фиолетовые синяки на скулах, словно показывая, что они приложили все силы, но ничего не смогли поделать.

– Их состав не пополнялся со времён битвы при Вермиллионе, и, тем не менее, к этому полку всё ещё причислено более тысячи солдат. И это не простая тысяча.

Адмирал Роквелл вздрогнул. Никаких объяснений более не требовалось. Полк розенриттеров, возможно, немного преувеличивал, утверждая, что их боевые возможности сравнимы с целой дивизией, но всё равно под этими словами были основания.

– Ваше превосходительство, я готов разжечь пожар, но мне интересно, есть ли у нас всё необходимое, чтобы его потушить.

Высказав это полусаркастическое размышление, полковник Джаваф стал ждать ответа своего начальника, точно зная, что распространение огня в данном случае неизбежно. Лицо адмирала Роквелла напоминало дюжину кислых выражений в одном.

– Понятия не имею. Об этом нужно спрашивать правительство.