I

 Стены оранжевого пламени превратили участок шоссе в ожившую картину. Между трупами и обломками автомобилей двигались пожарные и спасатели, а сирены продолжали усиливать беспокойство людей. Ночь была полна напряжения, распространявшегося на всю столицу Союза Хайнессен.

С холма неподалёку группа вооружённых солдат наблюдала за кровавой бойней в бинокли ночного видения.

В центре группы стояли трое бывших солдат вооруженных сил Союза в военной форме: бригадный генерал в отставке Вальтер фон Шёнкопф, вице-адмирал в отставке Дасти Аттенборо и капитан второго ранга в отставке Фредерика Гринхилл Ян, ныне командующие «силами повстанцев», выступающих против правительства Союза. Когда Фредерика вышла замуж за Яна, а двое других подали заявления об отставке, они уже сделали свой выбор между Яном Вэнли и правительством Союза.

Исходя из определения, что «стратегия – это искусство создания ситуации, а тактика – это искусство использования ситуации», можно было с уверенностью сказать, что Шёнкопф и Аттенборо действовали этим вечером как первоклассные стратеги.

«Во-первых, нужно поднять большой шум».

Правительство Союза планировало тайно убить адмирала Яна, которого незаконно арестовали без каких-либо доказательств. Страх перед вторжением имперского флота перерастал в панику, но они заблуждались, полагая, что смогут уберечь государство, даже в отсутствие Яна. На этом этапе целью «повстанцев» было вызвать вмешательство имперцев, что позволило бы им спасти Яна.

«Во-вторых, взять под контроль этот шум».

Если возникший хаос останется бесконтрольным, то противостояние с имперцами также станет слишком масштабным, и они могут в конечном итоге привлечь не лиса, комиссара Ренненкампфа, а тигра, императора Райнхарда. Если же хаос будет достаточно небольшим, Ренненкампф почувствует себя достаточно уверенно, чтобы заняться этим сам. В любом случае, им придётся выиграть время.

Как только Ян окажется с ними, они сбегут из Хайнессена и объединятся с Меркатцем и остальными.

Дальше решать будет Ян Вэнли. Именно поэтому они в первую очередь собирались спасти его – чтобы он решил, что делать дальше.

– Проблема в том, скажет ли адмирал Ян «да».

– Он, вероятно, не согласится пойти с нами, даже если мы будем на него давить. Но, разумеется, всё будет иначе, если это предложит его жена. В противном случае, он может сгнить в тюрьме, и тогда никто не сможет его спасти.

Когда Шёнкопф сказал это, Аттенборо пожал плечами.

– Мне жаль адмирала Яна. Он наконец-то избавился от этой формы и был по праву благословлён женой и пенсией.

Шёнкопф подмигнул Фредерике.

– Сады существуют лишь для того, чтобы их опустошали падальщики. Никто не должен оставлять прекрасный цветок только для себя.

– Ой, ну спасибо. Но, может быть, я хочу, чтобы кто-то оставил меня только для себя.

Чтобы перевести тему, они обратили внимание чемодан у её ног.

– А что в чемодане, капитан? – спросил Аттенборо.

– Это его военная форма, – ответила Фредерика с улыбкой. – Я думаю, что это подходит ему лучше, чем любая официальная одежда.

«В таком случае, ему не подходит никакая другая одежда, что бы он ни надел», – подумал Шёнкопф.

– Может быть, мне тоже следует отказаться от своей холостяцкой жизни, – прошептал Аттенборо ночному небу.

– Звучит неплохо. Но прежде, чем ты этим займёшься, давай закончим с нынешним делом, и побыстрее.

Шёнкопф издал пронзительный свист, побуждая своих бойцов к действию. Опасаясь, что правительство Союза будет сразу уведомлено о происходящем, они сомневались, что смогут как-то это скрыть, и потому решили очертя голову броситься в атаку. Возможно, так повстанцы всё же добьются успеха.

Председатель Верховного совета Союза Свободных Планет Жуан Ребелу узнал об инциденте, когда собирался покинуть свой офис. Адмирал Роквелл с каменным лицом взглянул с экрана видеофона на председателя, который был поражён, узнав о мятеже полка розенриттеров, и завершил свой доклад.

– Я смиренно принимаю на себя всю вину за эту неудачу, хотя, честно говоря, я всегда был против подобных хитрых тактик.

– Сейчас уже несколько поздновато об этом говорить.

Ребелу с трудом удержался от яростного крика. Его заверяли, что на этапе реализации не возникнет никаких технических проблем. И теперь, чтобы избежать ответственности, им придётся уничтожить всех этих повстанцев.

– Разумеется, я их уничтожу. Но если ситуация выйдет из-под контроля, и имперцы узнают об этом, они обязательно вмешаются. Вам следует иметь это в виду.

Роквелл уже не видел особой необходимости в попытках заслужить уважение председателя. Его явно не испытывающее ни малейшего стыда лицо исчезло с экрана.

После нескольких секунд раздумий Ребелу позвонил человеку, который и научил его этой «хитрой тактике», президенту Независимого университета государственного управления Оливейре. Тот уже вернулся домой, но когда он узнал, что Шёнкопф и остальные скрылись и начали полномасштабную контратаку, и будучи отруган за провальный план, он протрезвел от прекрасного бренди, который успел употребить.

– Как вы можете такое говорить?

Фактический заказчик операции обвинял его в ошибке. Оливейра всегда интерпретировал закон в интересах тех, кто его применял. За легализацию определённых привилегий он получал небольшие награды и никогда не брал на себя ответственности за какие-либо последствия своих решений. Он просто предлагал планы и предоставлял реализацию другим. Оливейра гордился своими навыки планирования, пренебрегая способностью других добиваться цели.

– Председатель, я не припомню, чтобы выкручивал вам руки, когда я делал вам своё предложение. Всё, что произошло с тех пор, является результатом ваших собственных решений. Кроме того, я требую некоторой вооружённой охраны, чтобы мне не причинили вреда.

Поняв, что он не может рассчитывать ни на силу, ни на ум, Ребелу покинул здание Совета и сел в свой лэндкар. Его корабль явно шёл ко дну. Нет, сказал он себе, правительство Союза – это корабль, а он – его некомпетентный капитан.

Для Ребелу то, что он должен был отправиться смотреть оперу в тот вечер вместе с имперским верховным комиссаром, было не чем иным, как кармическим возмездием. Если бы он не появился, комиссар мог бы заподозрить нечестную игру. Итак, он направился в Государственный оперный театр, чтобы потратить впустую следующие два часа своей жизни.

Лэндкар Ребелу с обеих сторон был зажат машинами сопровождения. Там, где обычно ехала одна машина, теперь было две, и пропорционально увеличению защиты снижалась управляемость. А вскоре четыре автомобиля, вероятно, превратятся в восемь. Его сожаление росло с каждой секундой. Ребелу скрестил руки на груди и хмуро посмотрел на затылок водителя. Секретарь, ехавший с ним, изо всех сил старался не смотреть на своего начальника, вместо этого сосредоточив всё внимание на ночном пейзаже снаружи, но внезапно он громко вскрикнул. Ребелу перевел взгляд на окно и замер. Несколько легковых автомобилей внезапно совершили незаконный разворот и устремились к ним навстречу. Судя по всему, они отключили автоматическое управление и ехали полностью вручную.

Раздались крики и ругательства водителей, но тут они увидели, как из люка приближавшейся к ним машины выбрался солдат с ручной пушкой.

Он вскинул пушку на плечо, встретился взглядом с Ребелу и беззвучно рассмеялся. Председатель почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Обладая высшей властью, он смирился с тем, что может стать целью террористов, но направленное на него дуло такого большого оружия сломило его теоретическую решимость, и на её месте проявился глубоко укоренившийся страх.

Огненная стрела устремилась к ним, и громовой рёв огласил ночь. Машины сопровождения вспухли шарами рыжего пламени и покатились по дороге. Почти в тот же момент эти два огненных шара разделились на четыре, окружая легковой автомобиль Ребелу ослепительным кольцом.

– Не останавливайся! Просто продолжай ехать! – крикнул Ребелу.

Но водитель решил сдаться. Приказ Ребелу был проигнорирован, и быстро меняющийся пейзаж за окном замер. Окружённый незнакомыми машинами, Ребелу вышел из своего лэндкара, не чувствуя при этом никакого достоинства. К председателю Совета, ощущающему поражение, подошёл тот самый человек, который только что расстрелял машины сопровождения из ручной пушки. Теперь его руки были свободны.

– Председатель Верховного совета, его превосходительство Ребелу, я полагаю?

– А вы кто такой?! Что всё это значит?!

– Меня зовут Вальтер фон Шёнкопф, и с этого момента вы стали нашим заложником.

Ребелу отчаянно пытался успокоить своё сердце и лёгкие.

– Я много о вас слышал.

– Весьма польщён, – ответил Шёнкопф без грамма рвения.

– К чему вся эта театральность?

– Я должен спросить у вас то же самое. Между нами говоря, можете ли вы действительно с гордостью сказать, что обошлись с Яном Вэнли справедливо?

– Как бы мне ни было больно это говорить, судьбу государства нельзя рассматривать через призму прав отдельного человека.

– Государство, которое делает всё возможное для защиты прав каждого человека, это и есть демократическое государство, не так ли? Не говоря уже о том, что Ян Вэнли сделал для этого государства больше, чем все мы, вместе взятые.

– Думаете, меня это не огорчает? Я знаю, что это несправедливо. Но обеспечение выживания государства важнее всего.

– Я понимаю. Итак, вы честный политик, заботящийся об общем благе? – горькая улыбка пробежала по утончённому лицу Шёнкопфа. – И всё же, в конце концов, вы, воротилы, всегда оказываетесь готовы списать других в сопутствующий ущерб. Конечно, отрезать себе руки и ноги больно. Но с точки зрения жертв любые пролитые вами слёзы кажутся лицемерием. Какой жалкий человек – нет, великий человек, – вы поступились своими собственными интересами, принеся жертву своему народу. Как там звучала та поговорка? Что-то про крокодиловы слёзы? Хмф. Пока вы обходитесь другими, не жертвуя собой, вы можете проливать столько слёз, сколько захотите.

Ребелу устал оправдываться. Очевидно, что подчинение бесчестию было не чем иным, как высокомерием человека, находящегося у власти.

– И что вы намерены теперь делать, генерал Шёнкопф?

– Только то, что наиболее разумно в данной ситуации, – спокойно ответил отставной генерал. – Ян Вэнли никогда не подходил для роли трагического героя. Как зритель, я хочу доработать сценарий. Я не прочь применить насилие, если того требует ситуация. И ситуация, – добавил Шёнкопф с очередной улыбкой, – действительно того требует.

Ребелу не почувствовал в этой улыбке никакого компромисса или примирения. Шёнкопф не собирался становиться чьим-то инструментом.

II

До тех пор, пока после отставки Джоба Трунихта он не занял пост председателя Верховного совета Союза Свободных Планет, Жуан Ребелу показывал довольно выдающиеся способности и характер. К 799-му году космической эры, в возрасте пятидесяти лет, он уже работал под началом двух министров, проявив редкий талант к административной деятельности и разработке политики в области финансов и экономики. Он всегда был противником безрассудных военных кампаний, не давал разрастаться армии и стремился улучшить дипломатические отношения с Империей. Его политический оппонент Джоб Трунихт часто ругал «сладкие речи» Ребелу, но никогда – его характер.

В ту ночь он стал объектом резкой критики за то, что поддался давлению имперского верховного комиссара Ренненкампфа и попытался физически уничтожить Яна Вэнли. Теперь он понимал верность поговорки: «Талантливый в мирное время человек показывает своё истинное лицо во времена кризиса».

Но это в первую очередь относилось к «человеку, показывающему себя во времена кризиса», а не «талантливому в мирное время человеку». Если бы Ян и Ребелу родились на полвека раньше, последний служил бы Союзу Свободных Планет как способный и благородный государственный деятель, в то время как Ян был бы малоизвестным историком, которого руководство академии ругало бы за то, что он недостаточно серьёзно относится к преподаванию и вынуждает студентов всему учиться самостоятельно. И, вероятно, именно такую судьбу Ян и предпочёл бы.

Так или иначе, не было никаких сомнений в том, что Ребелу был самым удобным заложником. И в данный момент ничто другое не имело значения для Шёнкопфа и Аттенборо.

Из своего лэндкара Шенкопф вошёл в канал, предназначенный исключительно для военного использования. На мутном экране портативного видеофона хроматические и нейтральные цвета слились в шокированное выражение лица мужчины средних лет с густыми бровями и угловатой челюстью. Это могло показаться невероятным, но им удалось связаться с офисом адмирала Роквелла в Центре стратегического планирования.

– С вами говорят «злобные повстанцы». С предельной искренностью и любезностью представляем вам наши требования, ваше превосходительство. Слушайте внимательно, можете даже записать.

Одним из особых навыков Шёнкопфа было умение выбирать такие слова и тон голоса, которые приводили его противников в настоящую ярость. И на этот раз Роквелл тоже почувствовал, как каждая клеточка его существа дрожит от гнева из-за высокомерия этой неожиданно появившейся говорящей головы. Роквеллу было около пятидесяти лет, и он был совершенно здоров, единственным поводом для беспокойства было слегка повышенное кровяное давление.

– Я так понимаю, ты Шёнкопф, командир полка розенриттеров. Не болтай попусту языком, проклятый бунтарь.

– Ну, чревовещанием я не владею, поэтому буду болтать языком, как захочу. Могу ли я перейти к деталям наших требований?

Выразив эту наигранную просьбу об одобрении и дождавшись ответа, Шёнкопф продолжил:

– Достопочтенный председатель совета, его превосходительство Жуан Ребелу в настоящее время содержится в нашей роскошной тюрьме. В случае, если наши требования не будут выполнены, мы будем вынуждены изгнать его превосходительство Ребелу на небеса и положить конец этому отчаянию, напав на имперский флот во славу Союза, начав великолепную войну на улицах, где ходят мирные жители и всё такое.

Уличная война между бронегренадёрами имперцев и полком розенриттеров! Одна только мысль об этом заставила адмирала Роквелла содрогнуться. Часть его наслаждалась перспективой проявить свою романтическую жажду крови, недостаток, свойственный всем военным, тогда как большая часть его разума была охвачена страхом и беспокойством.

– Вы готовы вовлечь невинных гражданских в свою бессмысленную схватку только ради собственного спасения?

– А что насчёт вас? Вы готовы убить невиновного человека только ради собственного спасения?

– Я понятия не имею, что вы имеете в виду. Не пытайтесь нас оклеветать, не имея на то никаких оснований.

– Тогда вернёмся к нашим требованиям. Если вы не желаете присутствовать на государственных похоронах председателя Ребелу, то должны освободить адмирала Яна целым и невредимым. Да, и ещё нам нужна сотня ящиков лучшего вина, которое только можно достать.

– Это выше моих полномочий, мне нужно позвонить.

– Тогда поторопись. Если никто в правительстве Союза не обладает надлежащей квалификацией, тогда мы могли бы провести переговоры напрямую с имперским верховным комиссаром.

– Не спешите. Я перезвоню вам как можно скорее. Вы должны вести переговоры только с правительством и военными Союза. По крайней мере, я надеюсь, что вы это сделаете.

Шёнкопф злобно улыбнулся начальнику Центра и прервал разговор. Роквелл перевёл пылающий взгляд с экрана на своего помощника, который в раздражении вскинул руки. Он не смог отследить источник звонка. Роквелл громко цокнул языком, швыряя голос в экран, словно камень:

– Предатели! Непатриотичные ублюдки! Вот почему мы никогда не можем доверять никому из бывших имперцев! Меркатц, Шёнкопф, все они!

А также Ян Вэнли, тот самый человек, который назначил их на эти посты. Ему никогда не следовало рассчитывать на эту нелояльную и непатриотичную компанию только ради их талантов. Те, кто борется за свою жизнь бесполезны. Скот, с промытыми мозгами, готовый выполнять приказы и умирать без вопросов и протестов, – вот лучшие люди для страны и её вооруженных сил. Речь в данном случае шла не о защите демократии, а о защите демократического государства.

Глаза Роквелла сверкнули. Несправедливое, но правильное решение ситуации соблазняло его неотразимой сладостью. Было бы трудно вызволить председателя Ребелу из заложников. Но если они проигнорируют его захват, не получится ли у них просто оставить на усмотрение правительства Союза борьбу с повстанцами? Да, защита государства была первостепенной задачей. И для достижения этой цели они готовы принести любые жертвы, независимо от того, кто они и насколько велики.

Пока психическая температура Роквелла поднималась и падала, верховный комиссар Империи Ренненкампф, одетый в военную форму, как раз устраивался в своей роскошной ложе в Государственной опере.

Хотя у него не было и капли тяги к искусству, как у его коллеги Меклингера, Ренненкампф имел чувство светского этикета, и поэтому прибыл в Оперный театр всего на пять секунд раньше назначенного времени. Тем не менее, в нём пробудился праведный гнев, когда оказалось, что хозяин опоздал. 

– Почему председателя до сих пор нет? Неужели он слишком горд, чтобы сидеть с нами, варварами в форме?

– Нет, я уверен, что он уже покинул здание Совета и прямо сейчас едет сюда.

Главный секретарь Ребелу раболепно потёр руки. Если и можно выделить какую-то одну отрицательную черту бюрократов, так это то, что они рассматривали человеческие отношения только как за ступеньки для подъёма. Над ним стоит Ребелу, а над Ребелу стоит Ренненкампф. Когда дело касалось людей более высокого ранга, он мог кланяться и раболепствовать, нисколько не задевая свою гордость.

Когда недовольство Ренненкампфа достигло критической точки, ему позвонили по видеофону. Сопровождающие верховного комиссара почтительно, словно слуги, вышли в коридор, пока тот выслушивал доклад вице-адмирала Зама, старшего офицера канцелярии комиссара. Председатель Ребелу, как он теперь узнал, был взят в плен подчинёнными Яна.

Губы Ренненкампфа, полускрытые усами, изогнулись вверх. Это было лучшее оправдание, чем он когда-либо мог надеяться. Шанс открыто обвинить правительство Союза в неспособности справиться с ситуацией, избавиться от Яна и поставить под угрозу автономию Союза, сам прыгнул прямо ему в карман.

Ренненкампф вскочил со своего слишком мягкого стула, не видя необходимости скрывать свою незаинтересованность в представлении. Высокомерно игнорируя всех, кто был связан с растерянным правительством Союза и театром, Ренненкампф покинул здание. Ему предстояло сыграть главную роль в куда более великолепной опере о кровопролитии.

III

Однажды в будущем Дасти Аттенборо поэтически скажет о произошедшем, как если бы он был сторонним свидетелем истории:

– В то время я не знал, какая сторона одержала верх. Жители Хайнессена были слепы из-за дыма, бегали в панике и врезались друг в друга на каждом шагу.

С другой стороны, именно Аттенборо и его товарищ Шёнкопф с самого начала подливали масла в огонь этой неразберихи. Сторона, на которую лили упомянутое масло, находилась в полном безумии. И хотя и канцелярия верховного комиссара Галактической Империи, и правительство Союза плели свои собственные сети заговора, они не могли понять полной картины хаоса, пытаясь найти и использовать слабое место у своих противников. В первую очередь, правительство Союза возражало против любых действий со стороны имперского флота. В отсутствие председателя его представителем стал госсекретарь Шеннон.

– Это проблема, которая должна решаться внутри Союза. Имперскому флоту лучше не совать в это нос.

Реакция имперцев была высокомерной.

– Но правительство Союза, похоже, не может поддерживать общественный порядок на своей территории. Поэтому в интересах Империи оказать поддержку, мобилизуя наши собственные силы. Могу заверить вас, что к любому, кто вмешается, будут относиться как к врагу Империи, без каких-либо исключений.

– Если ситуация выйдет из-под контроля, мы попросим вашей помощи. Надеюсь, вы согласитесь подождать до тех пор.

– Тогда мы хотели бы провести переговоры напрямую с высшим руководителем правительства Союза: его превосходительством председателем Верховного Совета. И где же он?

Не было смысла удостаивать такое издевательство ответом.

В соответствии с положениями Баалатского договора, а именно «законом о восстании», наблюдатели правительства держали Яна под контролем за то, что он якобы нарушал дружбу между Союзом и Империей. Но ни в одном положении договора не говорилось, что преступники, нарушившие закон о восстании, должны быть переданы Империи. Пока Империи и тем, кто был связан с офисом верховного комиссара, не был нанесён вред, у них не было причин вмешиваться. Побеждённое правительство Союза никогда не злоупотребляло этим навязанным им договором, и вынужденно, но с предельной вежливостью, отклонило предложение имперского флота о помощи. Ренненкампфе со своей стороны игнорировал договор до такой степени, насколько позволяли ему связанные руки.

Так или иначе, кругозор обеих сторон был крайне узок, и их близорукость только усиливалась. С того места, где сидел Ян, ему почти удалось добиться успеха. Если хаос и неразбериха обострятся ещё больше, под сомнением окажутся как способность правительства Союза поддерживать общественный порядок, так и способность имперского верховного комиссара справиться с кризисом. Другим решением было объявить ничью до того, как ситуация выйдет за рамки Хайнессена, хлопнуть в ладоши и покончить с этим. Но ни Ребелу, ни Ренненкампф не нашли в себе смелости сделать это, и потому они отчаянно плыли дальше, падая вниз с водопада, ведущего к катастрофе.

– Что ж, стараются как могут, — Ян не мог не посочувствовать, забывая о своей ситуации, но в то же время он понимал, что именно его подчиненные намеренно сеяли хаос – Шёнкопф был тем, кто раздувал пламя.

– Некоторые люди просто не могут жить мирно, – сказал сам себе Ян, взъерошивая тёмные волосы в камере предварительного заключения прокуратуры.

Стальная дверь открылась, и вошёл мужчина, на котором словно было написано «парень с военного плаката». Короткая стрижка, острый взгляд, упрямый рот. Лейтенант был немного моложе Яна.

– Время пришло, адмирал Ян.

Голос и выражение лица офицера были скорее мрачными, чем задумчивыми. Ян почувствовал, как его сердце принялось исполнять неумелый танец. Его худший страх воплощался в жизнь, готовясь привести Яна в самое холодное место, которое только можно себе представить.

– Я ещё не голоден.

– Речь не об обеде. С этого момента вам больше никогда не придётся беспокоиться о еде.

Увидев, что офицер вытащил бластер, Ян вздохнул. Это было одно из тех предсказаний, которые он бы предпочёл не видеть сбывшимися.

– Есть ли у вас какие-нибудь последние просьбы, ваше превосходительство?

– Вообще-то да. Прежде чем умереть, мне всегда хотелось попробовать марочное белое вино урожая восемьсот семидесятого года.

Лейтенанту потребовалось целых пять секунд, чтобы осознать смысл слов Яна. Когда он наконец понял, выражение его лица стало злым. В тот момент шёл всего лишь 799-й год.

– Я не могу удовлетворить невыполнимые просьбы.

Ян изменил тактику, выразив фундаментальное сомнение:

– Почему я вообще должен умереть?

Лейтенант выпрямился.

– Пока вы живы, вы всегда будете ахиллесовой пятой Союза. Пожалуйста, отдайте жизнь за свою страну. Это смерть, достойная героя, которым вы являетесь.

– Но пятка – неотъемлемая часть человеческого тела. Как же без неё?

– Сохраните свои шутки для загробной жизни, адмирал Ян. Просто примите это как мужчина. Могу заверить вас, что такая смерть не опозорит вашей славы. Я знаю, что недостоин, но я здесь, чтобы помочь вам.

Тот, кто произносил эти слова, дрожал от крайнего нарциссизма, а тот, кого принуждали к нежеланной смерти, не чувствовал ни радости, ни глубоких эмоций. Глядя в лицо убийце с чувством, далёким от страха, он сказал себе, что готов. Лейтенант встал в эффектную позу, глубоко вздохнул и вытянул правую руку. Он прицелился в центр лба Яна и нажал на спусковой крючок.

Но луч света пронёсся сквозь пустое пространство, отразился от противоположной стены и разлетелся на частицы света. Потрясённый своей неудачей, лейтенант пробежался взглядом по комнате в поисках добычи, которую следовало загнать в угол. Ян за долю секунды до того, как его убили, упал на пол вместе со стулом, уклоняясь от бластерного луча.

Как позже скажут знающие люди, даже Ян был впечатлён собственным выступлением. Но этим он зашёл в тупик. Упав на пол, он не сделал попытки пошевелиться. Видя, как жестокость мелькнула на лице его палача, ему показалось, что своими действиями он всего лишь сдвинул место своей смерти на метр вниз.

– Вы жалки, ваше превосходительство. И у вас хватает наглости называть тебя «Чудотворцем»?

Глядя в бездну смерти, Ян пришёл в ярость. Но в тот самый момент, когда он собирался что-то ответить своему убийце, его взгляд привлёк блеск стальной двери, открывшейся позади лейтенанта. Мгновение спустя из широкой груди мужчины вырвался луч света. Крик лейтенанта устремился в потолок, он откинул голову назад, а его массивное тело сделало пол-оборота и упало головой на пол. Ян вытащил себя на берег жизни и увидел золотисто-каштановые волосы, карие глаза, полные слёз, и губы, снова и снова выкрикивающие его имя. Ян протянул руки и обнял стройное тело своей спасительницы.

– Я обязан тебе жизнью. Спасибо, – сказал он наконец.

Фредерика только кивнула, едва понимая слова мужа. Настоящий взрыв эмоций перерос в неудержимый поток слёз. Он осторожно вытер их, но она продолжала плакать, как та девочка, которую он встретил одиннадцать лет назад.

– Ну, перестань, ты испортишь своё прекрасное лицо. Эй, не плачь…

Ян погладил лицо жены, чувствуя себя ещё более растерянным, чем когда на него с тыла напал флот из десяти тысяч кораблей.

В этот момент щекотливую ситуацию взяло под контроль новое действующее лицо, появившееся в дверях.

– Наш дорогой командующий, мы пришли за вами, – с изысканной смелостью отсалютовал бывший командир полка розенриттеров.

Ян, держа Фредерику правой рукой, небрежно отдал честь в ответ.

– Приношу извинения за все часы сверхурочной работы, через которые вам пришлось пройти.

– Мне понравилось. Что толку в долгой жизни, если не жить на всю катушку. Вот почему я здесь, чтобы спасти вас.

Вальтер фон Шёнкопф довёл свои тактические действия до крайности. Он сообщил военным, что взял председателя в заложники и дал им время на ответ, одновременно отправившись спасать Яна силой. Роквелл оказался обманут. Промедлив, он позволил Шёнкопфу довести свой план до конца. Но даже Шёнкопф не мог предсказать, что Роквелл зайдёт так далеко, что попытается воспользоваться этой редкой возможностью «разобраться» с Яном. В теории, у него было более чем достаточно времени, чтобы незаметно спасти Яна, на самом же деле он прибыл к месту содержания адмирала в самый последний момент.

– Наверное, он не принесёт вам особой пользы, но, пожалуйста, возьмите на всякий случай этот бластер, – сказал подполковник Райнер Блюмхарт, передавая Яну своё запасное оружие.

Строго говоря, подполковник Блюмхарт был теперь официальным лицом.

Командир полка розенриттеров. Хотя было вполне естественно, что командир полка в тринадцатом поколении, Шёнкопф, стал генералом, он не смог остаться командиром своего полка. Командир полка в четырнадцатом поколении Каспер Линц возглавил половину своих солдат и во время войны перебрался на флот Меркатца, официально числясь погибшим в бою. По возвращении в столицу, Блюмхарт получил уведомление о том, что он будет исполнять обязанности командира розенриттеров, но, поскольку Союз сдался Империи, шансы на сохранение подразделения, состоящей из молодых беженцев, были невелики. Наверное, лучше было вообще распустить полк, чем стать объектом мстительного наказания. Точно так же, как Ян нёс ответственность за Меркатца и остальных, Шёнкопф отвечал за своих людей, и в этот день он связал своё будущее с их будущим. Отныне пути назад ни у кого из них не было.

В коридоре мелькнули фигуры охранников.

– Мы – полк розенриттеров, – гордо заявил Блюмхарт в мегафон. – Если вы всё ещё хотите сразиться с нами, напишите завещания и приходите. Или мы можем написать за вас завещания вашей собственной кровью.

Это был блеф, но впечатляющего послужного списка Шёнкопфа и розенриттеров оказалось достаточно, чтобы вселить страх в охрану центральной прокуратуры. Их воинственность быстро угасла, столь же недолговечная, как и их храбрость и дерзость. Хотя раньше правительство Союза преувеличивало жестокость Шёнкопфа и его банды, чтобы вселить страх во врагов, теперь именно бывшие товарищи стали бояться их шипов.

В тот момент, когда Ян переоделся в военную форму на заднем сиденье легкового автомобиля, мчащегося сквозь ночь, его недолгое пребывание на пенсии закончилось. Он снова стал человеком, которым когда-то был в крепости Изерлон. Фредерика с радостью и гордостью смотрела на доблестную фигуру своего мужа.

– Не поведаете ли вы мне, каков мотив вашей сегодняшней «сверхурочной работы», генерал Шёнкпопф? – спросил Ян у главного мятежника, пока жена поправляла его чёрный берет.

– Мне всегда было интересно, как думают и действуют следящие за порядком и законопослушные люди вроде вас, когда они освобождаются от того рабства, в котором находились. Разве этой причины недостаточно?

Не отвечая, Ян возился с устройством коротковолнового излучения, замаскированным под запонку, которое Фредерика прикрепила к куртке для сафари, которую она дала ему, когда его арестовали. Оно сообщило жене о его местонахождении и спасло ему жизнь. Он задал вопрос, не связанный с прошлой беседой:

– Вы всегда поддерживали меня, говоря, что я должен взять власть в свои руки. Но что произойдёт, когда я возьму власть в свои руки, и мой характер претерпит изменения?

– Если вы изменитесь, то ничем не будете отличаться от всех, кто был до вас. История повторится, и вы станете просто ещё одним персонажем в учебниках, которого будут знать лишь ученики средних школ будущих столетий. В любом случае, почему бы не попробовать кусочек, прежде чем критиковать вкус?

Ян скрестил руки на груди и тихо застонал.

Даже его товарищ по академии Дасти Аттенборо с гримасой кивнул:

– Генерал Шёнкопф прав. Адмирал Ян, по крайней мере, вы обязаны сражаться за тех, кто сражается за вас. Вы больше ничего не должны правительству Союза. Пришло время пойти ва-банк.

– Для меня это звучит как угроза, – полушутливо проворчал Ян.

С того момента, как его жизнь была спасена ими, Ян перестал принадлежать сам себе.

– Вы слишком оптимистичны, – продолжил Ян. – Любой, кто думает, что сможет выжить, сделав своими врагами одновременно Союз и Империю, просто безумен. Завтра я вполне могу оказаться частью похоронной процессии.

– Ну, полагаю, это может случиться. Всё же никто из нас не бессмертен. И, если мне придётся умереть, я бы не прочь уйти таким путём. Я лучше умру штабным офицером адмирала Яна, знаменитого повстанца, чем рабом раба Империи. По крайней мере, мои потомки будут вспоминать меня с гордостью.

В этот момент запротестовал желудок Яна, а не его рот. Он не ел больше половины дня. С понимающим взглядом Фредерика достала корзину.

– Я принесла несколько бутербродов. Вот, дорогой.

– Ого, спасибо.

– Конечно. У меня также есть чёрный чай.

– С бренди?

– Разумеется.

– У нас что тут, пикник? – пробормотал Аттенборо, поглаживая подбородок.

Шёнкопф ответил горькой улыбкой:

– Даже не близко. Пикник был бы ещё более увлекательным.

Когда фигура Яна Вэнли оказалась в поле его зрения, во взгляде Жуана Ребелу вспыхнуло удивление. Ведь председатель Верховного Совета Союза сохранил достоинство и выступил за справедливость, поступив с ним так, как поступил. Увидев напыщенную фигуру Ребелу, раздувшуюся от гордости, Ян не смог сдержать вздоха. Хотя он уважал его как политика, он просто терпеть его не мог как человека.

Их надёжным убежищем была комната в здании, которое розенриттеры смело построили менее чем в километре от отеля «Шангри-Ла», в котором размещался офис имперского верховного комиссара. Его владелец обанкротился ещё до того, как оно было достроено, и с тех пор здание оказалось заброшено. Его голые бетонные стены были звукоизолированы. Как гостеприимное место для главы правительства, оно оставляло желать лучшего.

Первым заговорил упомянутый заключённый:

– Адмирал Ян, вы ведь понимаете, какие преступления совершили, верно? Нарушили закон, оскорбили святость нашего государства, проявили неуважение к общественному порядку. Мне продолжать?

– И как именно я нарушил закон?

– Вы действительно собираетесь уговаривать меня помиловать вас после того, как незаконно похитили меня и заключили под стражу?

– А, понятно.

Горькая улыбка скользнула по лицу Яна, как у профессора, который только что указал на грамматическую ошибку в студенческом эссе. Аттенборо рассмеялся над Ребелу. Только тогда Ребелу понял... И побледнел от унижения.

– Если вы не хотите усугублять свои преступления, предлагаю вам немедленно освободить меня!

Ян снял берет и взъерошил волосы, приняв вид учителя драмы, смотрящего на выступление своего ученика. Ребелу испугался и расслабил плечи.

– У вас есть какие-то требования? Если да, то просто назовите их.

– Правду.

Ребелу промолчал.

– Шучу. Я бы никогда не попросил чего-то столь бессмысленного. Я лишь прошу вас гарантировать нашу безопасность. Не навсегда, а лишь в течение определённого периода времени.

– Вы – официальные враги государства. Я не могу заключать никаких сделок с вами, которые бы шли против справедливости.

– Вы хотите сказать, что пока существует правительство Союза Свободных Планет, мои друзья и я никогда не узнаем мира?

Ребелу не ответил, почувствовав в тоне голоса Яна нечто опасное.

– Раз так, я тоже стану эгоистом. Если понадобится, я даже могу продать свою страну Империи за бесценок.

– Вы думаете, я позволю вам сделать нечто подобное?! Будучи адмиралом, вы также занимали важную должность в государстве! У вас что, нет ни стыда, ни совести?!

– Мне нравится эта логика, – вставил фон Шёнкопф, устремив взгляд на Ребелу. – То есть, для государства нормально продавать людей, но не наоборот?

Ян слегка прочистил горло.

– Так что, может, вы хотя бы рассмотрите мое предложение?

– Предложение?

– Мы берём комиссара Ренненкампфа в заложники, а затем покидаем планету Хайнессен. Правительство Союза будет преследовать нас, но на самом деле даст уйти. Я возьму на себя полную ответственность за любой конфликт с Империей. Если Союз склонится перед Империей и попросит их арестовать Яна Вэнли, вы в конечном счёте сохраните лицо.

Ребелу молча обдумывал предложение Яна. Его личные интересы метались по лабиринту разума, ища безопасный выход.

– У меня есть ещё одно условие. Я надеюсь, что вы не накажете никого, кто остался в Союзе. Те, кто служил под моим началом – Кассельн, Фишер, Мурай, Патричев и многие другие, – не имеют абсолютно никакого отношения ко всему произошедшему. Если вы можете поклясться мне всем имеющимся у вас достоинством, что им не будет причинено никакого вреда, тогда я покину Хайнессен. Конечно, мы отпустим вас, председатель, и больше не будем беспокоить народ. Звучит разумно?

Слова о «народе», а не «правительстве», говорили о чувствах Яна. Ребелу вздохнул. Кажется, он всё-таки нашёл выход.

– Адмирал Ян, я не собираюсь извиняться перед вами. Мне доверена тяжелейшая ответственность в самые трудные времена. Ради обеспечения выживания Союза свободных Планет и будущих поколений граждан я прибегну к любому методу, каким бы коварным он ни был. И я, конечно, смирился с любым осуждением, которое возникает из-за моих действий.

– Другими словами, вы соглашаетесь на мое предложение взять Ренненкампфа в заложники, – как всегда прозаично ответил на это заявление Ян. – Тогда на этом всё. Генерал Шёнкопф, я оставляю вас командовать здесь.

– Вы можете на меня рассчитывать, – Шёнкопф радостно кивнул.

Ребелу очень хотелось назвать их разжигателями войны, но вместо этого он спросил, когда он может рассчитывать на возвращение свободы.

– Когда его несчастнейшее превосходительство Ренненкампф потеряет свою.

Член группы, капитан Багдаш, наблюдавший со стороны, подошел к Шёнкопфу и прошептал ему на ухо:

– Не мне вам это говорить, но я не думаю, что стоит им доверять. Не только председателю Ребелу, но и всем тем влиятельным людям, которыми он себя окружает. Они преклоняются только перед тем, кто больше заплатит.

– Означает ли это, что они отклонят предложение адмирала Яна?

– Они скажут «да», хотя бы потому, что не смогли скрыть сам инцидент, и они хотят прижать адмирала Яна и всех ответственных. Но кто знает, как может измениться ситуация? Если это будет им выгодно, я бы не исключал, что они могут прикончить Ренненкампфа и всех нас вместе с ним.

Багдаш был экспертом в разведывательной и подрывной деятельности и когда-то принадлежал к лагерю противников Яна Вэнли, поэтому даже после того, как его имя было внесено в список офицеров штаба Яна, на него часто смотрели с неодобрением. Однако в данном случае он сыграл важную роль в сборе и анализе информации, а также в планировании захвата Ребелу, и благодаря этому завоевал доверие внутри группы.

– Меня беспокоит сохраняющаяся привязанность адмирала Яна к демократическому правительству Союза. Если бы он посчитал, что его наказание окажет какое-либо положительное влияние на Союз, это стало бы поводом для беспокойства.

– Я думаю, у нас всё получится. Ведь даже если он сейчас пожалеет о случившемся и вернётся, он может попрощаться со своей пенсией. Ему придётся отказаться от неё и стать самостоятельным.

– А вы? Вы отказались?

– Отказ – одно из моих искупительных качеств. То же самое было, когда ваше превосходительство разгадал мои планы два года назад.

– Солнце вот-вот взойдёт.

Из густых летних облаков солнце Баалата бросило свои первые лучи. Ночь быстро отступала, но оставляла после себя хаос, не предпринимая никаких попыток развеять глубокие чёрные тени. Движение было перекрыто по всему городу, поскольку войска Союза и полиция действовали беспорядочно из-за нарушенной цепочки командования.

– Хорошо, тогда начнём штурм на рассвете?

Шёнкопф поднял свой шлем.

– Наша цель – отель «Шангри-Ла».

Капитан Блюмхарт погрузился в глубины своей памяти, где была записана кое-какая полезная информация. Он понимающе улыбнулся, уверенный в их успехе, собирая своих подчинённых командиров рот и раздавая тактические команды.

Отель «Шангри-Ла» стал своего рода бастионом, окружённым в данный момент морем тяжеловооружённых имперских солдат. По указанию Ренненкампфа они взяли под контроль ключевые места на улицах столицы Союза Хайнессенполиса и приняли боевой порядок, объявив военное положение. Поскольку столица Союза считалась захваченной группой предполагаемых мятежников, всякая ерунда, вроде уважения к суверенитету, была выброшена в мусоропровод.

Войска Союза, естественно, не осознавая ситуации, назревающей со стороны имперцев, штурмовали свою собственную столицу.

Около полуночи правительство Союза ещё отчаянно пыталось скрыть информацию об этих событиях от имперского флота. После полуночи оккупационные силы имперского флота в Хайнессене были обеспокоены утечкой информации своим союзникам.

Ренненкампф, занявший позицию на пятнадцатом этаже отеля, намеревался разобраться с ситуацией, используя наземные силы Хайнессена – другими словами, шестнадцать полков солдат, находящихся под его командованием. А если этого будет недостаточно, чтобы потушить пламя, то это оно перепрыгнет через бездну Вселенной и сгорит на факеле адмирала Штайнметца, разместившегося со своим флотом в звёздной системе Гандхарва.

В этом случае задача по наведению порядка вернётся к Штайнметцу, а неэффективное управление Ренненкампфа будет осуждено. Если Ренненкампф, подавив кучку сторонников Яна и поработив правительство Союза, не сможет получить новую должность и власть, подобающие такому достижению, то хаос предыдущей ночи окажется бессмысленным.

Отряд солдат-мятежников, даже с грозным полком розенриттеров в его основе, насчитывал чуть больше тысячи человек. Чиновники правительства Союза позволили ярости взять верх над ними, когда они попытались ускорить казнь Яна, только чтобы быть в итоге побеждёнными в своей собственной игре. Даже Ренненкампф не мог полностью понять их действий, не подозревая, что Ребелу уже продал его Яну.

В 5:40 утра толстый ковёр под ногами Ренненкампфа на мгновение зашевелился,  после чего послышались приглушённые звуки взрывов. Если бы не утренний городской пейзаж за окном, он мог бы подумать, что получил прямое попадание из орудий вражеского линкора. Когда же он задумался о возможности землетрясения, в его кабинет ворвался бледный от шока офицер и объявил, что четырнадцатый этаж прямо под ними занят неизвестными солдатами. Ренненкампф вскочил на ноги.

Как по волшебству, Шёнкопф и его люди прошли через подземные коммуникационные каналы, затем через ремонтную шахту лифта, которая шла вертикально через всё здание, и достигли четырнадцатого этажа. Они взорвали два лифта и три лестницы, но столкнулись с войсками противника наверху восточной лестницы, которую им едва удалось заблокировать. Имперский офицер с капитанскими знаками отличия крикнул им:

– Прекратите бесполезное сопротивление! Если вы не выйдете, я заставлю вас плавать в море вашей собственной крови!

– Жаль, что я не взял с собой плавки, – послышалось в ответ.

У офицера подскочило давление от насмешки.

– Я закрою на это глаза. Теперь сдавайтесь. Если вы откажетесь, уверяю вас, мы не будем сдерживаться.

– Тогда покажите нам, на что вы способны.

– Что ж, хорошо. Будьте готовы остаться без хвостов, канализационные крысы.

– То же самое касается и вас. Вам стоило дважды подумать, прежде чем начинать бой, не выслушав того, что скажет ваш противник.

Открытый рот капитана заткнул невидимый кулак. Отчёт подчинённого остановил его за секунду до того, как он начал кричать в ответ.

– Не торопитесь, мы не можем использовать огнестрельное оружие. Концентрация зефир-частиц достигла критической массы.

Капитан стиснул зубы от коварства противника и немедленно перешёл к плану Б. Пятеро бронегренадеров его роты были вызваны в отель. Им предстояло пробиться на пятнадцатый этаж в рукопашном бою и спасти верховного комиссара из заточения.

Шёнкопф спокойно наблюдал через свой шлем, как у подножия лестницы собирается толпа бойцов в серебристо-чёрной форме. Эти люди, которые, казалось, потеряли свой страх ещё в утробе матери, были живым олицетворением храбрости. Так думал Блюмхарт, глядя на гордых и бессердечных имперских солдат, готовящихся броситься в их сторону, и это зрелище заставило его тело раскалиться докрасна. Когда была отдана команда атаковать, имперцы затопали вверх по лестнице. Бегущий впереди солдат держал в руках сверкающий на свету топор из углеродного кристалла. Шёнкопф прыгнул ему навстречу, вызывая то, что неисправимые романтики назовут «красным каскадом». Этому несчастному солдату была уготована участь пролить первую кровь. Шёнкопф нырнул под его топор, когда тот рассек воздух. В следующий момент он наискосок взмахнул собственным, прорезая шлем и ворот униформы, чтобы попасть в ярёмную вену под ними. Кровь брызнула во все стороны, солдат упал, а снизу раздались крики, полные гнева и ненависти.

– Генерал! – крикнул Блюмхарт. – Вам опасно находиться на передовой.

– Не беспокойся. Я планирую прожить до ста пятидесяти. Так что у меня впереди ещё сто пятнадцать лет. Я не собираюсь здесь умирать.

– В самом деле. А ещё здесь нет женщин.

Блюмхарт, прекрасно осведомлённый о славных достижениях Шёнкопфа вне поля боя, знал, что его слова не будут восприняты как шутка. Но, в любом случае, у Шёнкопфа не было времени возразить. С лестницы донёсся ужасающий топот множества ног. Шёнкопф и Блюмхарт без колебаний ворвались в циклон из рёва, криков, металлического лязга ударов, крови и высекаемых искр. Когда их топоры рисовали дуги в воздухе, смертельно раненые имперские солдаты падали с лестницы, заливая её кровью.

Шёнкопф не собирался совершать ошибку, сражаясь с несколькими врагами одновременно. Все его четыре конечности и пять чувств находились под идеальным контролем центральной нервной системы, без устали направляя короткие, но сильные рубящие удары по каждому следующему противнику.

Уклоняясь от одной атаки поворотом своего высокого тела, он сразу же контратаковал в шею другого имперца. И пока смертельно раненный враг падал на пол, Шёнкопф уже переходил к следующему.

Один топор поднял ветер, а другой рассёк его. Сталкивающиеся клинки высекали искры и осколки кристаллического углерода, из которого было создано это оружие, а хлещущая кровь рисовала на полу и стенах жуткую мозаику. По лестничной площадке разлилось огромное количество боли, прерываемое только смертью. Шёнкопф сначала избегал струй крови своих жертв, но в конечном итоге больше не смог отдавать предпочтение эстетике вместо идеальной защиты. Вскоре его серебристый боевой костюм, напоминавший средневековые доспехи, был весь покрыт свежей кровью его побеждённых врагов. Понеся огромные потери, имперцы отступили вниз, скрежеща зубами от сожаления. Шёнкопф похлопал Блюмхарта по плечу.

– Ренненкампф твой. Возьмите с собой десять человек.

– Но, ваше превосходительство…

– Сделай это! Песок в песочных часах гораздо ценнее любого алмаза.

– Так точно.

После того, как Блюмхарт исчез вместе с десятью солдатами, Шёнкопф приказал оставшимся двадцати отойти назад. Сам же он встал наверху лестницы, вызывающе размахивая топором, отполированным человеческой кровью.

– Что такое? Неужели нет никого, кто устоит перед Вальтером фон Шёнкопфом?

Командир розенриттеров разыгрывал это маленькое представление в надежде, что оно выиграет им немного времени.

Молодой солдат, полный решимости, но явно неопытный, взбежал по лестнице. Хотя он размахивал топором с большой энергией, Шёнкопф видел, насколько безнадёжна эта атака.

Их топоры столкнулись, высекая искры. Исход был решён в одно мгновение, и оружие имперца с грохотом упало на землю. Солдату с топором, приставленным к его горлу, послышалось нечто дьявольское в смехе Шёнкопфа.

– У тебя есть девушка, мальчик?

Солдат молчал.

– Ну, сколько мне ещё ждать ответа?

– Е-есть.

– Понятно. Тогда послушай моего совета: не разбрасывайся так легко своей жизнью.

Шёнкопф ткнул рукоятью топора в грудь молодого солдата, сбрасывая вниз по лестнице и оставив его короткий крик висеть в воздухе над площадкой. Снизу вновь раздались гневные крики.

Пока Шёнкопф и его люди удерживали противника, Блюмхарт со своими ворвался в комнату Ренненкампфа, дверь в которую защищало всего несколько человек.

Храброе, но тщетное сопротивление имперских солдат достигло своего финала за считанные секунды. Восемь трупов упали на пол, и в комнате остался только верховный комиссар.

Свет вырвался из бластера в правой руке Ренненкампфа. Это была не одиночная вспышка, а непрерывный огонь с идеальной точностью. В конце концов, он начинал свою военную карьеру как простой солдат.

Один розенриттер получил попадание прямо в центр шлема и завалился на бок. Он стоял слишком близко, чтобы успеть уклониться от выстрела. Но Блюмхарт ловко зашёл сбоку и одним ударом выбил у верховного комиссара бластер, а затем ударил его прикладом в подбородок.

Ренненкампф не упал, но сделал пару шагов назад и оперся обеими руками о стол.

– Просто убей меня уже! – прорычал он окровавленным ртом.

– Я не собираюсь вас убивать. Вы мой пленник.

– Ты думаешь, что имперский офицер, не говоря уже об адмирале флота, смирится с тем, чтобы попасть в позорный плен?

– Ну, я надеюсь, что вы смиритесь. Меня не интересуют ваши эстетика и гордость. Ваша жизнь – это всё, что имеет для меня значение. Вы нужны нам живым.

Слова Блюмхарта вызвали в Ренненкампфе сложные чувства. Комиссар застонал.

– Понятно. Планируете вы взять меня в заложники, чтобы обменять на адмирала Яна?

Хотя он понял всё не совсем точно, Блюмхарт не стал его разубеждать.

– Надеюсь, вам польстит, что вас признают равным Яну Вэнли.

Произнося эти слова, он понятия не имел, насколько они оскорбили Ренненкампфа. Комиссар побледнел до самых кончиков своих великолепных усов, но не от страха, а от унижения.

– Не думайте, что я настолько ценю свою жизнь, чтобы вести переговоры с такими, как вы».

– Я и не говорил, что переговоры будете вести вы. Это будут ваши подчинённые.

– Вы, кажется, из розенриттеров? Значит ли это, что вы изначально были гражданином Империи? Разве вы не предаёте свою родину?

Блюмхарт внимательно посмотрел на Ренненкампфа, но не потому, что эти слова произвели на него глубокое впечатление.

– Мой дед был республиканским мыслителем, и за это был схвачен имперским министерством внутренних дел, подвергнут пыткам и в конце концов убит. Если бы мой дед был настоящим республиканцем, то, полагаю, это было бы для него достойной смертью. Но мой дед был просто старым ворчуном, сказавшим пару лишних фраз.

Блюмхарт слегка улыбнулся.

– Единственный способ, которым я могу отплатить за эту «доброту», – это борьба с Империей. В любом случае, время дороже золота. Идите со мной.

Метафора была точной. Вдали уже слышалась музыка рукопашного боя, доносящаяся с этажа ниже. Шёнкопф и его люди выбежали с четырнадцатого этажа, расправляясь по пути с ещё большим количеством врагов.

Три минуты спустя имперские солдаты – пропитанные кровью, потом и местью – ворвались в комнату Ренненкампфа, но обнаружили, что она пуста. Тот, кого они должны были спасти, исчез вместе с теми, кого они пытались убить. Шёнкопф и его люди использовали тот же маршрут, по которому они пришли, и совершили свой успешный, хотя и не такой уж тихий, побег. Сразу после этого произошёл взрыв в ремонтной шахте лифта, и единственный путь, по которому имперцы могли их преследовать, оказался перекрыт прямо у них на глазах.

IV

Ренненкампф уставился на пустую комнату. Потолок наверху, пол внизу, стены по бокам. В этом замкнутом пространстве отчаяние раскинуло свою чёрную мантию, мрачно распевая песню разрушения. Ренненкампф всё ещё находился в убежище мятежников. Голые бетонные стены и пол были звуконепроницаемыми. По сравнению с его великолепным кабинетом в отеле «Шангри-Ла», различия были ошеломляющими.

Находящийся в заключении имперский верховный комиссар думал, что это конец. Когда его притащили сюда, всё обрело смысл. Он проиграл не только клике Яна, но и был предан Ребелу, который якобы представлял интересы правительства Союза.

Как он мог надеяться снова с честью посмотреть своему императору в лицо? Император стерпел его неудачу в битве против Ян Вэнли и доверил ему пост верховного комиссара. После такого великодушия, Ренненкампф искренне стремился оправдать ожидания императора. Ради тысячелетнего процветания новой династии он устранил препятствия и расчистил путь для Империи, чтобы подчинить себе всю территорию Союза. Перед тем, как его привели сюда, он уже видел перед собой путь к более высокой позиции. Но, оказавшись в одной комнате с Яном и Ребелу, Ренненкампф понял, что его обманули. Председатель стоял, отводя глаза, за спиной Яна, возможно, из-за чувства вины, однако Ренненкампф потерял волю, чтобы отчитать его в тот момент.

Но, кажется, он нашёл единственный способ избежать презрения как врага, так и союзников. Его изначально узкие глаза стали ещё уже, когда Ренненкампф посмотрел в потолок. В его взгляде уже не было здравого смысла, а осталось лишь извращённое желание славы.

Солдат, который принес Ренненкампфу обед, нашёл его висящим в воздухе двадцать минут спустя. Он перестал дышать и медленно покачивался влево и вправо в своей военной форме. Увидев это, солдат осторожно поставил поднос в угол комнаты и крикнул, поднимая тревогу. Тело покончившего с собой комиссара было снято капитаном Блюмхартом и людьми, которые бросились ему на помощь.

Солдат, имеющий квалификацию медика, оседлал лежащего человека, который был выше его более чем на десять званий, с помощью искусственного дыхания пытаясь сделать всё, о чём говорили ему учебники и опыт.

– Мне жаль, я не могу вернуть его у жизни.

– Уйди с дороги, я сделаю это сам.

Блюмхарт осмотрел тело, но результат остался тем же. Вопреки всем их усилиям, Ренненкампф навсегда оборвал нить своей жизни. Когда капитан наконец встал, его лицо было таким же бледным, как у покойного. Тут дверь комнаты открылась и впустила Шёнкопфа, который только что вернулся после освобождения Ребелу, всё ещё связанного по рукам и ногам, в общественном парке. Лёгкая трещина появилась на броне его обычного бесстрашия, и выражение его лица помрачнело. Он сожалел, что пришлось отложить выполнение своего обещания, но в данный момент это было излишним.

– Смерть Ренненкампфа должна быть сохранена в тайне. Ублюдки из правительства Союза точно воспользуются этой уникальной возможностью, чтобы мобилизовать все силы для атаки. Сделайте всё возможное, чтобы вернуть его к жизни.

Без заложника у имперского флота не будет причин не атаковать «мятежников». Со смертью Ренненкампфа многое могло оказаться похороненным вместе с ним. Что касается правительства Союза, то оно хотело сжечь все возникшие домыслы и слухи.

Услышав о смерти комиссара, Ян надолго задумался, но наконец принял решение:

– Официально адмирал Ренненкампф должен оставаться в живых, – произнёс он с лицом человека, проглотившего горькое лекарство. – Как бы отвратительно это ни звучало, другого пути нет.

Ян подумал, что этот инцидент гарантировал ему особое место в аду.

Фредерика предложила нанести немного косметики на лицо покойного, что могло бы убедить людей в том, будто он просто упал в обморок. Эта идея показалась всем неплохой.

Но кто будет делать эту отвратительную работу?

– Я могу сделать ему макияж, – вызвалась Фредерика. – В конце концов, я предложила это, и как женщина я подхожу для этой задачи.

Мужчины обменялись взглядами, но, было очевидно, что, несмотря на всю их смелость, нанесение макияжа не по их части. И потому, несколько невнятно, они предоставили начать единственной женщине в их группе.

– Это мой первый – и последний, я надеюсь, – опыт нанесения макияжа на труп. Если бы только он был немного красивее, – пробормотала Фредерика, – то я бы не чувствовала себя так плохо, впустую расходуя его.

Шутки над мертвецами были не в стиле Фредерики, но это был единственный способ справиться с этой болезненной задачей, несмотря на то, что она сама предложила её. Когда она открыла свой набор для макияжа и принялась за работу, дверь открылась, и Ян неловко взглянул на лицо покойника.

– Фредерика... Я, эм... Я не хотел, чтобы ты...

– Если это извинения, я не хочу их слышать.

Фредерика опередила мужа, пока её руки работали без отдыха.

– Я ни о чём не жалею и не злюсь на тебя. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как мы поженились, и они были полны радости и веселья. Пока я с тобой, я больше никогда не буду вести скучную жизнь. Пожалуйста, не подведи меня, дорогой.

– Значит, супружеская жизнь для тебя – веселье?

Ян снял форменный берет и взъерошил свои непослушные чёрные волосы. Красивая молодая женщина, которая ныне была его женой, не переставала его удивлять. Ему их совместная жизнь никогда не казалась скучной.

– Как бы то ни было, – сбивчиво пробормотал Ян, – мне кажется, сейчас не самое подходящее время для такого разговора.

Фредерика уже не в первый раз испытывала раньше. Третья сторона отбрасывала глубокую, мрачную тень на их обмен любезностями.

Хотя тело адмирала флота Хельмута Ренненкампфа, верховного комиссара Галактической Империи, лежало на той же планете, что и Ян Вэнли, его душа находилась в сотнях тысяч световых лет от неё. Когда Ян думал о скорбящей семье Ренненкампфа, он не мог избавиться от неприятного привкуса. Число людей, жаждущих отомстить ему, снова возросло.

Ян покачал головой и закрыл дверь, за которой его жена выполняла неприятную обязанность. При этом он задумался: что ближе к счастью – быть принужденным к нежеланной жизни или нежеланной смерти?..