— Что случилось? Скажи прямо.

Проводив Тхэсопа, она обернулась и посмотрела на Джэён. Взгляд подруги был разбитым. Та самая Джэён, что хохотала: «Да что тут сложного, главное — жить без напряга». По природе жизнерадостная, она редко позволяла чему-то поколебать себя и даже в ситуациях, где другие терялись, разбиралась со всем быстро и нахрапом — на свой фирменный лад. И вот теперь эта оптимистка рвала на себе волосы. С того самого мгновения, как прозвучало имя «Юн Соль». У Мёнджун всё сжалось внутри.

— Ха-а… — Джэён тяжело вздохнула.

Один только этот вздох — и сердце Мёнджун провалилось наполовину. Фа и ми-бемоль — две ноты, стоящие рядом, но звучащие иначе. Разница в полутон.

Этот вздох прозвучал как зловещий переход из мажора в минор. Мёнджун не сводила с подруги глаз. Та помедлила, затем с выражением человека, бросающего всё на произвол судьбы, открыла рот.

— Недавно. Я обедала в «The One» в Хёджадоне и увидела Чонгюна. Он переходил дорогу с какой-то женщиной, и у меня ёкнуло. Они выглядели не как простые знакомые. Я проследила за ним в выходные. И убедилась на месте. Они зашли в отель. В тот самый день, когда ты говорила, что поехала заказывать ханбок, — Джэён сжала кулаки, жалея, что не сказала раньше. 

Мёнджун в растерянности смотрела на неё. Слова не укладывались в голове. Будто кто-то сложил её вдвое и надавил. Ослепительно-синее свечение ламп и проступившие вены на кулаке Джэён виделись отчётливо, но где-то в зрительном нерве оборвалась связь, и образы рассыпались, не долетая до сознания.

В тот день он сказал: «Ты ведь веришь мне?» Он уверенно, как я и хотела, поставил точку в разговоре о доме. И этот самый Чонгюн… что сделал?

— На следующий день я встретилась с ним и спросила в лоб: что будешь делать. Чонгюн сказал, что порвёт с той. Что она — пустое место. Что теперь будет хорошо к тебе относиться.

Чонгюн… встречался с Юн Соль? В отеле… В то время как я надевала тот ослепительный золотой ханбок?..

— Я сказала ему: «Мне ничего не нужно, просто расстанься с ней. Я дам тебе время. Я сойду с ума от желания всё рассказать Мёнджун, но пока промолчу. Расстанься так, чтобы ей было не так больно. Главное — чтобы она не узнала про другую. Иначе я сама всё выложу». Время шло… Я ждала, когда ты скажешь, что вы расстались. Если бы через месяц ты всё ещё молчала — я сказала бы сама. Так вот, сегодня, уже перед самым уходом с работы, мне позвонила она. Спросила, знаю ли я Ким Чонгюна. Сказала, что хочет поговорить. Попросила встретиться, пока тебя не будет. Мне стало любопытно — что она хочет сказать? Беременна, что ли? Или будет биться в истерике, что не может без него? Ну, воображение у меня, сама видишь, не фонтан.

Сдерживая гнев, Джэён прижала ладонь ко лбу.

— Она сказала, что они расстанутся. Просила не говорить тебе. И чтобы Чонгюну я тоже не рассказывала, что она приходила. Мол, сама исчезнет, только бы вы были счастливы. А она, оказывается, — Юн Соль? Что у этой сучки с головой?!

Пока Джэён тараторила, Мёнджун слушала её как сквозь ватную стену и медленно оглядывалась по сторонам. Знакомое пространство вдруг стало чужим, будто всё вокруг рассыпалось на осколки. Обострившиеся чувства и онемевшее сердце. Или наоборот — притупившиеся чувства и кровоточащее сердце. Она не могла понять, что именно притупилось, а что обнажилось до живого — только чувствовала, что всё это происходит где-то вне её тела, будто она наблюдает со стороны.

Это ведь про неё, но казалось — про кого-то другого. Её должно было пронзать болью, но боль не долетала, и Мёнджун стояла в каком-то странном столбняке собственного хаоса.

Она медленно перевела взгляд на ближайший предмет. Контуры чёткие, а ощущение — будто смотришь в пустоту. Мёнджун принялась называть вещи, впечатывая их в сознание: чашка, стол, бумага, компьютер. Даже когда она про себя называла их по именам, всё казалось бесконечно далёким. Вдруг она дёрнулась и начала лихорадочно рыться в карманах в поисках телефона.

— Мёнджуна!

Но не обернувшись на крик, она выбежала вон.

Как ты мог. 

Как ты мог так со мной поступить, оппа?

Это неправда? Она всё выдумала, да?

В телефоне — только гудки. Пока Мёнджун в тревоге металась по двору, под ногами с хрустом мялись мокрые листья. Грязная вода растекалась по кроссовкам, впитываясь в ткань.

До свадьбы два месяца. Вчера ещё говорили. Он сказал, что подушки должны быть пониже. Что диван — удобным. Что во дворе посадим хурму.

Мёнджун, кусая ногти, металась туда-сюда. Чонгюн не отвечал.

сброс —

попытка —

сброс —

попытка —

сброс —

ещё попытка.

— [Что? Я на совещании].

После шестой попытки он наконец взял трубку. И странным образом, услышав его холодный, колючий голос, она вдруг успокоилась. Шум в голове стих, и всё внимание сосредоточилось в одной точке — на Чонгюне и его голосе.

— Оппа… У тебя есть другая?

В ответ — тишина.

— Это Юн Соль?

Чонгюн шумно задышал, и вдруг — как от удара молнии — она всё поняла. Все их разговоры, всё, что она считала «их историей», на самом деле было браком слепого со зрячим. Пока она металась в неведении, за её спиной писалась совсем другая история.

— Отвечай.

— [Мёнджуна…]

— Отвечай, я сказала! Это Юн Соль?!

Она закричала. История, что прежде казалась ей чужой, наконец впилась в кожу. Рана, которую она не сразу почувствовала, разом взорвалась болью. Её крик заполнил двор.

Она верила Чонгюну. Верила, потому что не любила. Потому что выбирала его, не ослеплённая чувствами, а трезво, зная его сильные и слабые стороны. Потому что он был единственным, кто не жалел её из-за прошлых ран. Она выбрала его без ожиданий и без надежд. И потому — верила.

Но как он мог? Как Ким Чонгюн мог так поступить с Ли Мёнджун?

— [Где ты? Я приеду. Всё объясню.]

— Как ты мог так со мной?! Как, оппа, как?!

— [Это была ошибка. Всё кончено. Ничего не было. Я всё исправлю.]

— Как это — ничего не было?! Как можно так?! И не с кем-нибудь, а с Юн Соль! Оппа, я ведь… я ведь… почему! — Мёнджун выкрикнула это, словно изрыгая кровь. 

Зачем я бросила живопись? Почему струсила и сбежала?

Живопись была тем, на что она опиралась вместо семьи. Любила её, любила всем сердцем и была счастлива. После того как ушли отец и мать, а с Тхэсопом она разорвала отношения, только это одно у неё и осталось. Даже если все уходили, Мёнджун могла держаться за рисунок и с его помощью выживать. Она любила звук растираемой туши; любила миг, когда кисть касается рисовой бумаги; любила замирать на вдохе, проводя очередную линию.

Она знала, что прирождённого таланта у неё нет. Поэтому вкалывала. Иначе не выжить в этой гонке. Думала: если честно трудиться, однажды придёт удовлетворение. Если вложить душу… по-настоящему вложить душу — станет лучше. Верила в силу практики.

В тот миг, когда она увидела картину Соль, было чувство, будто её ударили по голове тяжёлым ломом. Она воочию столкнулась с тем, что такое подавляющий талант. Тело дрожало, сознание уплывало. В этих насыщенных, мощных линиях было всё то, о чём мечтала Мёнджун.

Картина перед глазами наглядно показала: вершина горы, которую она считала своей целью, для Соль — лишь точка старта. И даже если Мёнджун будет стараться до конца жизни, она не достигнет нынешнего уровня Соль.

Сколько бы дней она ни просидела взаперти в мастерской, стереть из памяти картину Соль, вбитую в сетчатку, не удавалось. Подсознательно следовали сравнение и отчаяние. Она хотела их стереть. Хотела победить. В один из тех дней, когда пыталась стряхнуть с себя тень Соль, напившись до одури, Мёнджун призналась Джэён:

«Онни, знаешь, что такое шок и ужас? Это её картины. А знаешь, что ещё? Это мои картины. Мне так страшно, что я не могу взять кисть. Дверь мастерской для меня как врата ада. Кто я вообще? Что я делала всё это время? Что мне теперь делать?»

В конце концов она сломала кисть. Вместе с завистью, ревностью, отчаянием и какой-то необъяснимой злостью. Сказать об этом Чонгюну или кому-то из близких она не смогла — не позволила гордость. Как сказать, что бросила живопись потому, что дочь «той женщины» оказалась гением?

Вместо этого говорила, что стало скучно, надоело, что появился интерес к чему-то новому. Улыбалась, будто всё в порядке, и каждый раз, когда произносила это, ощущала себя расплющенным жуком, прилипшим к земле. И это чувство до сих пор не отпустило её.

А теперь — Юн Соль? Её имя звучит при мне? И он говорит, что это — ошибка? Как у него язык повернулся!

— Я еду к твоим родителям. Остальное будешь обсуждать уже с отцом.

Сердце полыхало, когда она бросила это в трубку.

— [Мёнджуна, успокойся. Говорю же, ничего не было. Успокойся. Я приеду. Где ты?]

— Не нужно оправданий. 

Я поеду к его родителям. Всё скажу и покончу с этим без сожалений. Мёнджун резко толкнула калитку и быстрым шагом направилась вниз по лестнице. Но внезапно закружилась голова, ноги подломились — она присела. Желудок свело от подступающей тошноты. Она сделала глубокий вдох.

Выдох… Вдох. И вдруг уловила резкий запах табака. Мёнджун подняла голову. В затуманенном зрении возник чёткий силуэт. В тот миг, когда их взгляды встретились у каменной стены, она почувствовала себя на краю обрыва.

— Слышал? 

— Слышал, — спокойно ответил Тхэсоп.

Мёнджун коротко хмыкнула, и глаза внезапно защипало. Она прикусила губу, но слёзы всё равно потекли. Наверное, от злости. Да пофиг, пусть текут. 

— Иди куда шёл.

Не дожидаясь ответа, она отправилась в путь. Разрезая наступающую ночь, как занавес, она шла вперёд, не зная, что Тхэсоп долго-долго смотрел ей вслед.