Отец. Папа. Иногда она вспоминала его. Старалась не думать, но мысли всплывали сами собой. И одни только эти воспоминания резали ножом по сердцу.

Грязно. Мерзко. С тем самым лицом, с которым он обещал купить мне тонкацу, в накрахмаленной белой рубашке, что гладила мама, — он шептал слова любви той женщине? Ел мамины обеды, носил одежду, что она выбирала, а любил при этом другую?

«Сдохни. Хоть бы ты сдох», — шептала она проклятия и в то же время искала в сети ту женщину — директоршу художественного музея. На открытой странице появилось и лицо отца. В тот миг, как только девочка увидела фотографию, грудь словно треснула пополам. Она поспешно прокрутила страницу вниз.

«Вдова гениального художника возвысилась до Матери корейского искусства».

Ей бросился в глаза заголовок женского журнала. На фото — женщина, стоящая перед автопортретом «гениального художника». Рядом с ней — красивая девочка. Подпись гласила, что это дочь женщины и художника. Мёнджун, сжав зубы, погрузилась в статью.

В ней рассказывалось, что отец той женщины торговал антиквариатом в Инсадоне, а сама она с детства умела отличить подлинные сокровища. Старшие деятели художественного мира всегда к ней благоволили. В статье упомянули случай из её детства: пятилетняя девочка, зайдя в музей Кансон, указала на вазу и сказала: «Папа, дай мне вот ту красивую вазу», — и оказалось, что это был настоящий шедевр — редчайшая трёхцветная керамика эпохи Корё.

Мёнджун прочитала и про «гения, которого она не могла не полюбить» — художника Юн Хонджина. О нём писали, что он пил, как кит, и справлял нужду где попало. Мог заявиться без предупреждения, требуя: «Дай пожрать», — ел и громко рыгал. Когда кто-то просил у него картину, он спрашивал: «А что ты дашь взамен?» — «Выбирай, что хочешь», — отвечали ему, и тогда он говорил: «Тебя возьму».

Теперь Мёнджун искала информацию о «молодом гениальном художнике, умершем слишком рано». Дерзкие краски, лёгкие линии. Его полотна будто танцевали, и Мёнджун закусила губу.

Отец.

Отец не разбирается в живописи. Он не мочится где попало. Он из тех, кто всегда застёгивает рубашку на все пуговицы. По утрам в выходные он садился под солнечным лучом и аккуратно подстригал ногти. В праздники обычно включал новости и клевал носом под их монотонный гул. По крайней мере, насколько помнила Мёнджун, он никогда не интересовался картинами и даже ни разу не включал музыку.

Ей рассказывали, что отец был смышлёным мальчиком из деревушки под Квэсаном. Жил с бабушкой, а после её смерти попал в приют. Там ему советовали поступить в коммерческое училище, но он сказал, что хочет получить высшее, и отправился к человеку, который опекал приют — деду Мёнджун.

С помощью дедушкиного попечительства и университетской стипендии отец окончил вуз, а сразу после выпуска сдал государственный административный экзамен. В ту пору у него не было даже приличной одежды, и, спустившись с гор в старых брюках с вытянутыми коленями, он низко поклонился деду в знак благодарности.

Тогда мама, будучи студенткой, впервые его увидела — и, по её словам, сразу подумала: «Я должна сшить этому человеку хотя бы один нормальный костюм».

Небо и земля. Вода и огонь. Горы и море. Они были такими разными. Что же у них было общего? Может, каждый увидел в другом то, чего ему самому не хватало? Был ли мой отец любовью той женщины? Говорят, у неё немало мужчин… неужели он просто одна из её игрушек? Может, его использовали? Нет. Какой уж там. Он ведь не из тех, кто поддаётся чужим ветрам. Если кто-то дрогнул — виноват не тот, кто качнул, а тот, кто качнулся.

Ошибка, заблуждение, страсть — как бы это ни назвать, ни понять, ни простить невозможно.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Весна прошла, и приближалось лето. Листва на деревьях становилась гуще и темнее, а солнце во дворе палило всё сильнее. Мама понемногу оправилась и встала с постели. Пусть уже не так, как раньше, но всё же заботилась о Мёнджун: стирала школьную форму, мыла её ланчбокс. Отвела в парикмахерскую, где ей сделали лёгкую завивку с аккуратными локонами, купила лосьон и тоник. Возвращаясь из города, сказала, что стоит поискать подходящую художественную студию.

Это произошло за несколько дней до финальных экзаменов первого семестра. Позавтракав, Мёнджун вышла из дома и увидела, как по дороге вниз идёт Тхэсоп. Увидев её, он, вместо того чтобы, как обычно, радостно подбежать, остановился в нерешительности.

Хотя миновало уже два сезона, между ними по-прежнему чувствовалась неловкость. Мёнджун шла молча. С самого утра солнце било в глаза. Она выбрала тенистую сторону дороги, вдоль стены, густо обвитой плющом; Тхэсоп шёл позади, в двух шагах, не говоря ни слова. От этого у Мёнджун почему-то ныло в затылке.

— Эй, — Тхэсоп позвал её. Мёнджун обернулась, щурясь от слепящего солнца. Он пару раз пнул носком ботинка ни в чём не повинную стену.

— Что? — спросила она.

Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил:

— Сохи сказала, что я ей нравлюсь.

— Ну и что? 

Тхэсоп некоторое время молча смотрел на неё. От этого взгляда у Мёнджун в груди защемило, но она смотрела прямо, будто говоря: «А мне-то какое дело?»

— Просто… так, — наконец пробормотал он.

Мёнджун не отвела глаз, и Тхэсоп снова пошёл вперёд, но вскоре вновь остановился.

— Ли Мёнджун.

— Что ещё?

— Мне можно с ней встречаться?

Между ними падал густой, обжигающий солнечный свет. Возникло гнетущее, почти лопающееся от напряжения молчание.

Хотелось спросить: «Почему ты спрашиваешь меня?» — но Мёнджун прикусила язык и лишь сказала:

— Думаю, вы друг другу подходите.

Тхэсоп поднял голову к небу, шумно выдохнул и криво усмехнулся.

— Эх, вот она, популярность, — пробормотал он, тряхнув головой. Потом сказал, что пора — бонго сейчас придёт, — и бегом умчался вперёд.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

За несколько дней до июля Сохи призналась Тхэсопу в любви. Это произошло во время вечерних самостоятельных занятий. Что именно между ними тогда случилось, никто не знал. Сохи первой вошла в класс с надутым, но загадочным видом, а вскоре следом появился Тхэсоп. Ребята встретили его визгами, аплодисментами и смешанными криками восторга и поддёвок. «Да не в этом дело!» — смущённо отмахнулся Тхэсоп, прикрывая голову руками.

Мёнджун снова начала ходить в художественную студию. После дополнительных занятий она направлялась туда прямо из школы. Первым делом она собирала волосы в тугой хвост и надевала фартук. Садилась за рисовальную бумагу позади учеников, писавших маслом, и разводила тушь. Проводила кистью линию и наблюдала, как медленно расплывается пятно. Ей нравилось это мгновение, когда тушь расползается по бумаге. Рука задеревенела за время перерыва, и Мёнджун снова и снова рисовала одно и то же.

Тхэсоп и Сохи вели себя так, будто ничего не произошло. Позже Мёнджун услышала, что Тхэсоп сказал: пока не поступит в университет, встречаться ни с кем не собирается. И действительно — до самого выпуска он несколько раз получал признания в любви, то от одноклассниц, то от младших, но ни с одной девушкой так и не встречался.

Спустя какое-то время и Мёнджун услышала нечто похожее на признание. Это сказал Донук, парень из параллельного класса, который дружил с Тхэсопом. Они каждый день ездили вместе на бонго, поэтому общались без стеснения. 

Как-то у магазина на большой улице он сказал: 

— Знаешь, ты… милая.

Мёнджун растерялась, не зная, что ответить, и машинально заправила волосы за ухо. Стоявший рядом Тхэсоп услышал это и расхохотался:

— Она? Ты серьёзно? 

Донук замялся:

— Ну… типа того.

— У тебя зрение испортилось? Пошли к офтальмологу. Серьёзно, я за тебя волнуюсь, брат, — нарочно громко тараторил Тхэсоп.

Даже если это была шутка, после трёх-четырёх таких фраз Мёнджун стало по-настоящему неприятно.

— Правда, проверь зрение, — снова сказал он. — Серьёзно, ты…

Но, встретившись с её холодным, колючим взглядом, Тхэсоп осёкся и моментально замолчал.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

На итоговых экзаменах первого семестра Мёнджун заняла третье место в классе. Оценки заметно улучшились, и настроение у неё было отличное. Классный руководитель тоже похвалил: Мёнджун не только хорошо рисует, но и учится прекрасно. Девочка аккуратно вложила табель между страницами книги — хотела показать его маме и похвастаться.

Тхэсоп стал четвёртым. Как — загадка: вечно играет в баскетбол и футбол, когда он вообще успевает учиться? Он даже конспектов не вёл. В учебниках — лишь редкие подчёркнутые строчки и несколько заметок на полях. Видимо, у него просто отличная память. Стоило учителю спросить «Ли Тхэсоп, что я только что сказала?» — как он без запинки отвечал, хоть и казалось, что вовсе не слушает.

Начались летние каникулы. Формально они длились месяц, но если вычесть дополнительные занятия, оставалось две недели. Мальчишки проводили всё время в читальном зале возле школы. Тхэсоп тоже туда записался. Мёнджун всё чаще оставалась в школьной художественной мастерской.

В один из особенно знойных дней, когда цикады оглушительно стрекотали, она рисовала у открытого окна, как вдруг — скрипнула дверь. На пороге стоял Тхэсоп с мороженым в зубах.

— Даже вентилятор не включила? — сказал он и протянул ей чёрный пластиковый пакет. Внутри лежала банка кофе.

— Бумаги разлетаются, мешает, — ответила Мёнджун.

Тхэсоп подвинул стул и уселся рядом. Из-за него Мёнджун никак не могла сосредоточиться, и рисунок пошёл наперекосяк.

— Из-за тебя всё испортила, — проворчала она.

Он усмехнулся и с хрустом откусил мороженое. Когда Мёнджун уже хотела убрать неудавшийся рисунок, Тхэсоп внезапно сказал:

— Отдай мне.

— Он испорчен.

— Всё равно отдай.

— Говорю же, испорчен.

После короткой перепалки Тхэсоп всё-таки выхватил лист. Несколько секунд оценивающе рассматривал и произнёс:

— Хорошо нарисовано.

На следующий день Тхэсоп появился с тазиком в руках. Сказал, что если налить холодной воды и опустить туда ноги, сразу станет легче. А потом добавил: «Воду сама набери», — развернулся и ушёл.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Мама сказала, что поедет в храм на месяц — «чтобы привести мысли в порядок». После её отъезда на кухонном столе остались три контейнера с закуской из жареного анчоуса, которую любила Мёнджун, и конверт с карманными деньгами. «Не переживай, хорошо тебе съездить», — сказала она матери, но если бы в сердце совсем не было обиды, это было бы ложью.

После окончания дополнительных занятий и до конца каникул Мёнджун больше не видела Тхэсопа — ни в школе, ни в округе. В день начала нового семестра в бонго его тоже не было. Донук рассказал, что Тхэсоп переехал. Когда позже они встретились в школе, Мёнджун сразу почувствовала: он изменился. На уроках больше не дурачился, не шлялся по коридорам без дела. Ей казалось, он стал задумчивее.

Примерно в то же время отец Тхэсопа как-то раз приехал в школу. Во время уборки на школьный двор въехала сверкающая иномарка. Из неё, прихрамывая, вышел мужчина средних лет. Молодой водитель достал из багажника несколько коробок.

Тхэсоп, увидев это, в ужасе бросился вниз. Он почти силой усадил отца обратно в машину, а сам схватил коробки и занёс их в класс. Внутри оказались гамбургеры, аккуратно уложенные один к одному. Дети закричали от восторга и бросились к еде, а Тхэсоп, уронив голову на парту, только простонал: «Житья мне нет…» — и тяжело вздохнул.

Когда Мёнджун пошла в туалет полоскать тряпку, она услышала, как девочки шепчутся:

— Тхэсоп-то богатый.

— С чего ты взяла?

— Мой папа знает его отца. Говорит, все земли и горы от Юрляндона до Очхана — их собственность. А знаешь большое здание в центре, где открылось кафе с пончиками? И ещё то, где клиника «Намгён» на Юккори — тоже их. И рюкзак у него фирменный, и часы тоже.

— А отец у него, похоже, хромает.

— Правда? Может, поэтому он и прогнал его — стыдно, наверное.

— Но тогда всё это богатство потом Тхэсопу достанется, да?

— Не думаю. У него вроде есть и сестра, и старший брат.

Мёнджун всё это время продолжала полоскать уже чистую тряпку. Из динамиков зазвучала мелодия, оповещающая о конце уроков, и разговор девчонок оборвался. Мёнджун крепко отжала тряпку, пропитанную холодной водой, и вышла из туалета.