Офис Донсон был крошечным, метров девять, да ещё вытянутым, как коридор. Одна стена целиком уходила под книжные полки, а в глубине стоял рабочий стол с компьютером. Перед ним — длинный диван и низкий столик.

— С сосисками ещё не привезли, так что я взяла всё остальное, понемножку. — Мёнджун поставила на столик крендели из подземной пекарни. Из квадратного белого пакета потянулся густой, тёплый пар — их только что вынули из фритюра. — Тут и книжный, и парикмахерская, и супермаркет, и даже цветочный! Прямо торговый центр, а не больничный подвал. Пациентам скучать не приходится.

— Кофе будешь? Американо? — предложила Донсон.

— Да.

Мёнджун взяла из её рук чашку и сделала глоток.

— А. М-м. М. А. А.

— Что?

— А-а. Я не чувствую, как кофе проходит по горлу. Даже не понимаю, что он горячий. Почему вы не предупредили, что будет так тяжело?

— Это ж не то чтобы больно.

— А вы сами пробовали, онни?

— Конечно, нет. Если бы сказала, что больно и трудно, ты бы не пришла.

— Такое ощущение, будто в горло засовывают кулак взрослого мужчины.

— Ой, да ладно. Роды — это как арбуз через ноздрю вытаскивать.

— И кто меня за язык тянул, — проворчала Мёнджун, и Донсон рассмеялась.

— Что сегодня делать будешь? Ты же отгул взяла?

— Только на полдня. На объекте выходной, но в офисе работы хватает. После обеда загляну туда.

— Со мной пообедаешь?

— М-м... Хе-хе… — Мёнджун не смогла прямо ответить отказом и лишь неуверенно улыбнулась.

— Вот знала же, что так и будет. Снова обедаешь с Чонгюном?

— Нет, хочу заглянуть в торговый центр.

— Что-то купить собираешься?

— Холодильник посмотреть, постельное бельё, посуду. Всякое. Так, для общего представления.

Если бы можно было просто посмотреть всё в интернете и сразу купить — было бы куда проще.

Обустраивая чужие дома, она изучила всё: от последних тенденций до старого винтажа, насмотрелась на тонны мебели и техники. Но когда дело дошло до её собственного жилья, весь этот багаж знаний оказался почти бесполезен.

— Завидую. Кажется, это самое счастливое время — перед свадьбой. Только, ради всего святого, не заводите сразу детей, растяните свой медовый месяц подольше. Путешествуйте, ходите на свидания каждые выходные, на ночные сеансы кино, катайтесь на лыжах... Ах, как же это чудесно! Даже я бы с вами пошла.

— А я бы, пожалуй, хотела, чтобы кто-нибудь всё это сделал за меня.

— Дорогая, ты у нас и так со всем справляешься — ни мама, ни я за тебя не волнуемся. Но если вдруг почувствуешь, что нужна помощь, не стесняйся, скажи. Мы ведь не чужие люди.

— Конечно. Без вас с тётей я бы и не справилась.

Мёнджун заулыбалась, глаза превратились в щёлочки, и Донсон, вздохнув, легонько её пожурила:

— Ай, опять только на словах!

Но она-то уже знала: за этой славной, круглой улыбкой скрывалась непробиваемая твёрдость Мёнджун.

После рождения Чиуля Мёнджун всегда приходила поздравить племянника, а на каждое Рождество или День детей присылала подарочный сертификат на торт-мороженое.

Когда же Донсон осознала, что её золовка — та самая, что всегда без единого упрёка стояла рядом и ловко помогала ей по дому во время праздников — обладает таким твёрдым стержнем? Если припомнить, это было не так уж давно.

На похоронах матери Мёнджун, — Ынджу.

С тех пор как Донсон вышла замуж за Чинхвана, мать Мёнджун словно исчезла. Говорили, что она живёт заграницей, но ни на их свадьбе, ни потом Ынджу так никто и не видел.

Для Донсон тётка мужа была подобна безымянному городу где-то в Африке: ты знаешь, что он существует, но не чувствуешь его реальности. Впервые она ощутила её существование только тогда, когда услышала о её смерти.

Ынджу не была монахиней, но жила почти как монахиня. Она переходила из одной религиозной общины в другую — от медитативных центров к буддийским храмам, а затем к католической церкви. Всё началось с того, что она помогала в ближайшем приходе — заботилась о матерях-одиночках. После того как Мёнджун поступила в университет, Ынджу окончательно переехала, а потом и вовсе уехала с зарубежной миссией в Африку.

Свёкор часто распечатывал фотографии, которые она присылала по электронной почте, и вставлял их в рамку на своём столе. На снимках Ынджу была без макияжа, обнимала ребёнка и улыбалась. Взгляд у неё был чистый, лицо — светлое. Даже улыбка — ясная, как у тех, кто оставил мирскую жизнь.

Когда Донсон, уже после рождения Чиуля, вновь посмотрела на то фото, её охватило странное чувство.

Как можно так улыбаться, оставив своего ребёнка на другом конце света? Как можно так безмятежно смеяться, когда твоя дочь здесь бьётся в одиночку? От чего ты сбежала? И была ли ты по-настоящему счастлива?

Когда пришло известие, что Ынджу умерла от тропической болезни, сердце Донсон болезненно сжалось, потому что в тот миг Мёнджун ей вдруг показалась Чиулем. То было чувство матери, которая смотрела на дитя, оставшееся совсем одно на свете.

От этого у неё в груди гулко дрогнуло сердце.

В отличие от Донсон, у которой сердце ушло в пятки, Мёнджун оставалась спокойной. Будто всё ожидала заранее, она одна отправилась в Африку и даже сняла видео для дяди, который из-за болезни не смог выдержать долгой дороги.

«Это дом, где жила мама. А это её друзья, за которыми она ухаживала. Вот ноутбук, которым мама пользовалась. А это коробка с письмами, которые вы ей присылали, дядя. Мама говорила, что здесь она была очень счастлива. Так что, дядя, не плачьте».

Мёнджун туго обернула тканью маленькую урну с прахом. На закате, под большим деревом, опустила её в землю. В алом свете заходящего солнца её фигура превратилась в тёмный силуэт. Видимо, это впечатление оказалось слишком сильным — потому что даже теперь, глядя на Мёнджун, Донсон часто вспоминала тот тёмный силуэт на фоне багрового неба.

— С тобой всё в порядке? — спросила тогда Донсон.

— Всё в порядке.

— Правда? Всё хорошо?

— Да. Правда, всё хорошо.

Глядя на золовку, которая произносила эти слова со спокойной улыбкой, Донсон поймала себя на странной мысли: а не оставила ли она свою тень там, в Африке?

Вскоре после того случая Мёнджун привела в дом жениха по имени Чонгюн. Аккуратного, сдержанного человека в очках, с чистым, бледным лицом. Радости свёкров не было предела, и Донсон тоже испытала облегчение. Вот и хорошо, подумала она тогда. Есть на кого опереться. Этот человек станет для Мёнджун поддержкой.

На вопрос Донсон — что же ей в нём нравится — Мёнджун ответила спокойно:

он давний знакомый, почти как семья, человек, который знает её настоящую.

И Донсон подумала тогда: если он действительно знает то, что Мёнджун редко показывает другим, если она впустила его внутрь своей мягкой, но непробиваемой улыбки — тогда всё и правда будет хорошо.

Раздался стук в дверь, Донсон вынырнула из раздумий и отвела взгляд от Мёнджун. На пороге стояла медсестра Пак из детского онкологического отделения.

— Начальница Шин! Простите, что врываюсь... Ой, у вас гостья!

— Заходи. Это двоюродная сестра моего мужа. Что опять случилось?

— Да наша новая «звезда» из отделения доктора Чхве! Распоряжение криво оформила, а потом на наших санитарок орать начала. Я уж хотела ей всё высказать, да сдержалась.

— Та молодая, что недавно пришла?

— Она самая. Хоть и молодая, а будто на погоду реагирует — настроение скачет, как барометр. Вот я и пришла к вам остыть, — фыркнула медсестра.

— А ты что начальству на Чхусок собралась дарить? В прошлый раз вино было...

— Думаю, косметику. Надоело уже ломать голову. Ой, кстати! Вы видели сюжет от KBS? 

— Тот, где про профессора Юна снимали?

 Медсестра Пак оживилась и затараторила:

— Да-да! К нам пациенты из других отделений заглядывают, чтобы посмотреть, но не на него, а на молодую знаменитость. Настоящий ажиотаж! Звонят даже — спрашивают, как зовут того врача, который шёл рядом с профессором, и сколько у него лет практики. Говорят, на сайте телекомпании появились посты с вопросами, кто этот красавчик-доктор. А знаете, что я думаю? Режиссёр специально часто его показывал. Серьёзно. Камера прям влюблена в него. Мне кажется, он даже больше экранного времени получил, чем сам профессор! У Ли Тхэсопа и правда харизма есть. Статен, умен, компетентен. Была бы у меня сестра, я бы их познакомила. 

При неожиданно прозвучавшем имени Тхэсопа Мёнджун непроизвольно повернула голову. Донсон, вращая в пальцах пустую чашку кофе, поддержала разговор.

— Профессор Юн с первого дня его присмотрел. «Если бы у меня дочь была, такого бы зятя в семью забрал» — эту фразу я раз сто слышала. До сих пор порой заговаривает: мол, есть у меня племянница, не познакомить ли с ним?

— Ах да, вы же вместе работали, когда доктор Ли Тхэсоп стажировался в отделении?

— Ага. Я его со студенческих времён знаю. Ещё во время поликлинической практики все на него заглядывались. Когда он проходил у нас ротацию, профессор Юн на корпоративе напоил его почти до потери сознания и требовал подписать расписку, что тот пойдёт в торакальную хирургию. А Ли Тхэсоп, упрямец такой, хоть пьяный, хоть трезвый — твердил «ни за что»! Даже во время интернатуры всё отнекивался: мол, ещё не решил, в какую специализацию пойти. Нервы железные! Ведь обычные-то врачи перед профессором трясутся, а он ещё и подшучивал, что как только получит лицензию, уедет обратно в родной город.

— Я слышала, он из богатой семьи?

— Похоже на то. И деньги есть, и образование, всё при нём — не к чему придраться.

— Ну, в итоге женится на какой-нибудь красавице из хорошей семьи, встанет в линию профессора Юна и будет карьеру делать, как по маслу. 

— Именно.

Наверное, он и правда до сих пор популярен, как и в старшей школе. Пока Донсон и медсестра продолжали свой нескончаемый разговор, Мёнджун уже подумывала, когда бы вежливо вставить фразу, что ей пора идти. И тут зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но вроде не спам. Она отвернулась к окну и ответила:

— Алло?

— [Ли Мёнджун? У тебя сейчас есть время?]

Это был Тхэсоп.

****

Мёнджун сидела в кофейне в лобби и ждала Тхэсопа. Она действительно собиралась купить ему кофе — это не было пустой формальностью, — но чем ближе становился момент встречи, тем сильнее росло беспокойство: всё наверняка выйдет ужасно неловко. Она смотрела на дождь, пеленой струившийся за стеклом, и тщетно подбирала слова для начала разговора. В этот момент дверь открылась, и вошёл Тхэсоп. Мёнджун тоже поднялась и подошла к стойке.

— Что будешь пить? — спросила она.

Тхэсоп ответил без запинки:

— Раз кофе обещала, значит, кофе. Айс-латте.

— Один айс-латте, пожалуйста.

Они сели напротив друг друга, и вдруг между ними воцарилось странное ощущение отчуждения. Казалось, их разделяла не маленькая столешница, а широкая, непреодолимая река.

— Я… мм, — начала Мёнджун, осторожно, словно ступая по хлипкому мосту. — Прости. Пусть и поздно, но я хочу извиниться.

Он молча смотрел на неё. Долго и пристально. Мёнджун выдержала его взгляд. Его лицо казалось и знакомым, и чужим одновременно — изменившимся, но в главном неизменным. В тот миг, когда она уже готова была отвести глаза, Тхэсоп наконец заговорил.

— И всё?

— Что?

— Одна чашка кофе за четыре тысячи вон — и закрыли тему? Какое-то пресное извинение. Ты ведь уже взрослая, могла бы и обед предложить.

— Я просто… Ах… Может, тогда как-нибудь потом соберём друзей и все вместе встретимся?

— Вот видишь. Ни капли искренности.

— Нет, я не это имела в виду…

— Ладно. Будем считать, что я прощаю тебя, но теперь ты должна мне десять чашек кофе.

Тхэсоп растопырил пальцы, демонстрируя две пятерни. Выражение его лица было почти серьёзным, будто это и не шутка вовсе, но она знала: в его глазах всё равно играют искорки озорства. Никаких привычных «всё в порядке», «я забыл», «не стоит» — вместо этого он сразу принялся поддразнивать. Совсем как раньше.

Мёнджун невольно фыркнула и отпила кофе. В этот момент Тхэсоп заговорил на удивление серьёзным голосом:

— Давай увидимся десять раз.

Он поставил чашку, и его взгляд, лишённый теперь и следа прежней весёлости, пронзил её насквозь.

— Я скучал по тебе, Ли Мёнджун.

Она непроизвольно сглотнула. В горле, куда наконец-то вернулась чувствительность, резко и больно кольнуло.