Съёмка проходила в студии в провинции Кёнгидо. В центре ярко освещённого пространства, залитого светом софитов и рефлекторов, стоял высокий стул. Юн Соль выпрямилась, села и сложила руки на коленях. Слегка повернувшись влево, она широко улыбнулась. Затвор щёлкал без перерыва.

— Сделаем ещё один кадр, госпожа Юн.

Как только фотограф закончил, к ней подбежала стилист и провела кистью с пудрой по лбу и спинке носа. Покрутила лицо в разные стороны, добавила немного розового блеска для губ. Соль чуть приподняла подбородок и, доверившись стилисту, закрыла глаза. 

Редактор по телефону объяснила, что они готовят материал для колонки «Богини, приковывающие взгляды». Для раздела «Культура и искусство» выбрали её, для «Спорта» — фехтовальщицу, недавно завоевавшую золотую медаль, для «Телевидения» — начинающую ведущую, а для «Политики» — самую молодую женщину-депутата.

— Отлично. Теперь голову чуть-чуть влево. Да. Лёгкая, едва уловимая улыбка, но взгляд опущен. Да, прекрасно.

Та женщина, с которой я столкнулась в вестибюле отеля, несомненно была коллегой Ли Мёнджун, — размышляла Соль. Она узнала её благодаря журналу по интерьеру в салоне красоты — там была статья про переезд фирмы «План Б» в Сансудон.

На фотографии Мёнджун была с директором дизайнерского бюро. Собственно, О Джэён Соль уже видела не раз, ведь она целенаправленно искала в сети статьи про «План Б», заходила на их сайт и в блог, поэтому узнала её мгновенно.

Значит, она нас видела. И странное дело — от неё исходил запах Мёнджун. 

Та женщина, которая долго смотрела вслед уехавшему Чонгюну и не удостоила Соль даже взгляда, словно её и не существовало, напомнила ей Мёнджун из какого-то далёкого прошлого.

Соль узнала о ней, когда приехала в Корею. Принципы, по которым вращается мир корейского искусства, сплетённый плотной сетью академических связей и кланов, были ей знакомы с детства — она впитала их, наблюдая за матерью. Поэтому, вернувшись на родину в год получения Гран-при, она сразу же отправилась с визитами к почтенным мастерам.

Отец, который когда-то выгнал из дома беременную мать, в этом оказался полезен. Первым делом она навестила его учителя — старого мастера, жившего почти затворником у подножия горы Моаксан в Чолладо, — а затем поочерёдно нанесла визиты старшим художникам, которые были учениками того мастера и однокашниками отца. Так она оказалась в лаборатории профессора Чон Пёнхуна, которого учитель особенно ценил.

— Мёнджун, принеси-ка чаю.

Соль повернулась на голос. За книжным стеллажом, делившим аудиторию пополам, среди штабелей холстов стояла она. Без прежней озорной улыбки, но с тем же круглым лбом и упрямой линией подбородка — та самая девочка в школьной форме, которую невозможно было не узнать.

Мёнджун мельком взглянула на неё, потом принесла горячий зелёный чай. Соль почему-то особенно запомнила её ногти на руках — коротко остриженные, почти под корень.

Профессор Чон представил девушек друг другу, и Соль не смогла забыть то чувство. Биография, заслуги, похвалы, которыми профессор её осыпал, казались бесполезными — будто все эти слова не долетали до Мёнджун, а осыпались прахом у её ног.

Мёнджун всё время оставалась невозмутимой и изредка мягко улыбалась профессору. Прямая спина, ясный взгляд и безмятежное равнодушие в её глазах — всё это выворачивало Соль изнутри. Потом профессор представил и Мёнджун: его любимая ученица, учится в магистратуре, недавно прошла отбор на Национальной художественной выставке.

Тогда Соль широко улыбнулась и сказала, что ей интересно, какие картины пишет Ли Мёнджун, и что она хотела бы когда-нибудь на них взглянуть. Ей хотелось поколебать этот спокойный взгляд. Мёнджун ответила: «Если представится возможность», — и, вежливо добавив: «Пожалуйста, продолжайте разговор», — поклонилась и вышла. Соль до сих пор помнила, как едва сдержала порыв крикнуть ей вслед: «Стой! Разве ты меня не узнаёшь?»

Картины Мёнджун, которые профессор Чон, покопавшись в памяти телефона, показал ей, выглядели как работы типичного ученика корейской школы живописи. В них читались следы долгих лет прилежного труда. Но вместе с тем была видна и граница, выше которой талант не поднимется — предел, свойственный тем, кому не дано перерасти себя. То, что для Юн Соль было так же естественно, как дышать, для Ли Мёнджун оставалось недосягаемым, сколько бы та ни старалась и ни упражнялась. Как бы она ни билась, врождённые рамки не позволят ей стать чем-то большим — в лучшем случае её ждёт спокойная жизнь преподавателя.

Внезапно в груди Соль поднялась горечь, похожая на злость.

— Я хочу учиться, да и мне многого не хватает, поэтому подумываю о магистратуре. Было бы здорово, если бы вы, профессор, согласились принять меня.

Я хочу, чтобы ты дрогнула из-за меня. До самых корней своей сущности.

Когда она поступила в магистратуру и снова пришла с визитом, Мёнджун там уже не было. Соль услышала, что та бросила учёбу «по семейным обстоятельствам».

Сбежала? Или посчитала, что со мной не стоит связываться? Она потратила пару дней, чтобы узнать хоть что-то о дальнейшей судьбе Мёнджун, — и на этом всё закончилось.

Для Соль, занявшейся восточной живописью почти с нуля, это стало серьёзной проблемой. По принципам профессора Чона, придававшего особое значение теории и основам, ей пришлось заново посещать курсы бакалавриата, и думать о Мёнджун просто не оставалось времени. Подготовка к диссертации и выставкам отнимала все силы, да и каждый мужчина, которого она встречала, в итоге исчезал прямо на пороге свадьбы.

Жизнь — презабавная штука, — думала Соль под щелчки затвора.

Вплоть до самого момента, когда она вновь встретила Чонгюна, она почти уже собиралась выйти замуж за мужчину из семьи, владевшей транспортной компанией в Канвондо.

Если бы ее потенциальный жених не пошёл на свидание, устроенное его семьёй, с дочкой начальника отдела Сеульской прокуратуры, которая ничего не делала, а только развлекалась, ходила на кулинарные курсы и училась флористике; если бы потенциальная свекровь не сказала Соль: «Ты слишком талантлива для семейной жизни. И, к тому же, эта история с твоей матерью не даёт мне покоя…» — они с Чонгюном никогда бы больше не пересеклись.

Если бы Чонгюн, так изменившийся и ставший уверенным, не вошёл тогда в галерею… если бы он не сказал, что является наследником «Тхэпхён Электроникс»… если бы мы не поужинали и не выпили… Если бы он сказал, что у него есть девушка, я бы не прыгнула к нему в постель. А если бы в ту ночь, когда я узнала о существовании невесты, я не поняла, что эта невеста — ты, Ли Мёнджун, — мы бы расстались прямо там.

Не кажется ли тебе, что нас нарочно сталкивают?

О том, что у него есть другая женщина, Соль узнала спустя четыре месяца после начала их отношений. Когда пыл, заставлявший их мчаться в отель после каждой встречи, стал угасать, и окружающий мир проступил яснее, она почувствовала — с Чонгюном что-то не так.

Он избегал людных мест. Никому её не представлял. Куда бы они ни пошли, оглядывался по сторонам. Иногда не отвечал на звонки на якобы «служебный» телефон и просил не обращать на них внимания.

Однажды, когда Чонгюн заснул, Соль тихонько обыскала внутренний карман его пиджака. И только тогда она по-настоящему поняла, что значит выражение «кровь закипает». Перед ней лежали два телефона: в одном был сохранён только её номер, а в другом — номера семьи, друзей и коллег.

Снова. Вторая. Проклятая, ненавистная вторая женщина.

А говорил, что любит. Что я у него одна. Что ни о чём больше не мечтает. Снова.

То, что это был именно Чонгюн, делало предательство особенно горьким. Для Соль он был чем-то вроде последнего островка чистоты. Она никогда не сомневалась в том искреннем чувстве, с которым он когда-то жарил для неё панкейки.

И после их встречи в Корее Чонгюн по-прежнему относился к ней лучше всех. Никогда не скупился ни на то, что она хотела иметь, ни на то, что хотела съесть. И она думала: «Если всё будет хорошо между нами, я постараюсь стать лучше и смогу закончить это утомительное скитание».

Она мечтала, что с поддержкой заботливого Чонгюна, который покупал лекарства, когда она болела, и варил кашу неумелыми руками, жизнь, полная активной деятельности художницы, тоже может стать хорошей. В той мечте Соль была элегантна, спокойна и даже счастлива. Возможно, она даже немного любила. Если то чувство, когда на душе становится тепло и спокойно при одной мысли о человеке, можно назвать любовью, значит, Соль любила Чонгюна.

Когда она подумала о том, что все вложенные чувства, время и усилия превратились в прах, ярость взметнулась до самого темечка. Ей захотелось схватить Чонгюна, спящего к ней спиной, и со всего размаху швырнуть на пол. До тошноты хотелось пинать его ногами.

Но в тот миг мысль прервалась. Ей вдруг страшно захотелось узнать — что он говорил той, «настоящей»? Как оправдывался, когда валялся с любовницей? Соль открыла их переписку.

Мёнджун.

Простое, до боли знакомое имя, сохранённое без каких-либо эмодзи, врезалось в неё огромным молотом. Она пролистала диалог вверх и начала читать.

[Оппа, я хочу в Испанию на медовый месяц. Нет, наверное, всё-таки Копенгаген будет лучше?]

[Оппа, тётя и дядя согласны на наш брак.]

[Оппа, твоя мама говорит, что хочет выбрать другое место для встречи семей.]

[Оппа, эту сумку мне подарил твой отец. Как тебе? Красивая, правда?]

[Оппа, помнишь мобиль, который ты привёз из Нью-Йорка? Я повесила его в офисе.]

[Оппа, вот фотки с прошлого дня рождения отца.]

[Оппа, какой у тебя размер обуви? Как тебе вот эти?]

Среди бесчисленных сообщений с обращением «оппа» одно фото бросилось ей в глаза. На нём — сад, где уже опали листья клёна; на переднем плане Мёнджун и Чонгюн сидели на стульях, а позади них, по-видимому, родители Чонгюна — супружеская пара средних лет.

На коленях у неё лежал клетчатый плед, а на руке, покоившейся поверх него, сверкало кольцо с огромным бриллиантом. Чонгюн держал её руку легко, почти не касаясь. Его лицо выглядело спокойным, и Мёнджун тоже улыбалась сдержанно, аккуратно.

Позади простирался огромный сад, ослепительно красивый, залитый всеми оттенками осенней листвы; от него даже взгляд Соль будто окрасился в алый. Она и сейчас иногда вспоминала те клёны, красные, будто вот-вот лопнут и брызнут кровавым соком.

Смешно. Если бы у неё было обычное женское имя, я бы, наверное, ни за что не вспомнила и не заподозрила. Аджосси, зачем вы дали ей такое броское имя? Почти мужское. 

(Прим. пер. распространенное уважительное обращение к мужчине старше говорящего, примерно соответствующее русскому «дядя», «дяденька».)

И ведь пересечений немало. Сначала аджосси Джинхён, потом Ким Чонгюн… В мире, где так трудна случайная встреча, мы сталкиваемся снова и снова. Может, мы — двойная спираль, вращающаяся вокруг одной оси? Но почему же тогда всё так несправедливо?

Ты ведь никогда не голодала до изнеможения. У тебя была мать, которая приносила молоко и сладости на подносе. Отец, который водил тебя по выходным в зоопарк. Парень, готовый исполнить любое желание. Ты не ждала ночами мать, которая не спешила возвращаться домой. Не открывала в обморочном состоянии холодильник, чтобы увидеть пустые полки. Не шла пешком в приёмное отделение, когда болела. Тебе не приходилось благодарить незнакомых мужчин, которых мать меняла как перчатки, за мятые деньги на карманные расходы, сунутые в ладонь.

Несправедливо. Это всё ужасно, до отвращения, несправедливо.

— Госпожа Юн, вы просто чудо, — взволнованно сказала редактор, подбегая к ней. — Вы раньше участвовали в фотосессиях? Как у вас получается так естественно и изящно позировать? Благодаря вам всё прошло на удивление легко!

Фотограф тоже подошёл поблагодарить за работу. Соль спустилась со стула и остановилась перед редактором.

— Что вы, я очень волновалась. Наверное, это сильно бросалось в глаза? Всё равно спасибо за добрые слова.

— И при этом ещё такая скромная. Я правда стала вашей поклонницей!

— Мне неловко это слышать, — сказала Соль, прикрыв ладонью порозовевшую щёку.

— Когда выйдет статья, я вам пришлю ссылку. У вас есть блог? Хотите, отправлю и исходные изображения?

— Буду благодарна. Можно на этот адрес, — Соль протянула визитку с адресом электронной почты.

Поблагодарив редактора и остальных сотрудников, она вышла из студии и села в стоявший у входа небольшой седан цвета слоновой кости. За её спиной остался павильон, роскошно оформленный в стиле рококо, будто замок из средневековой Европы. Соль погрузилась в сиденье и уставилась на горизонт, за которым тянулись одни лишь поля.

Есть другой мир. Мир, в котором живёшь ты. Мир, в котором живу я. Ты жила в том огромном, уютном замке, в лучшем случае лениво возюкаясь с красками. А я брела босиком по растрескавшейся от засухи земле, стучала во все двери. «Откройте. Пожалуйста, откройте». Ты равнодушно посмотришь на меня и отвернёшься. Может, бросишь пару монет в виде милостыни.

Но знаешь что.

А если я стану хозяйкой этого замка — какое у тебя будет лицо? Если я стану женой твоего мужчины — какое у тебя будет лицо?

Мне очень любопытно.

Юн Соль набрала номер, думая о том, что пришла пора и Ли Мёнджун узнать об этой удивительной судьбе, которая постоянно их сталкивает.