Забегаловка с пельменями находилась в Самакчи. Если ехать от Сеульского вокзала в сторону Самакчи, по пути мелькал Военный мемориал, а прямо напротив, в тесном переплетении узких переулков, ютились закусочные. За большим переулком шла маленькая улочка, а за ней — ещё один закоулок, где и стояла пельменная без особой вывески. На улице дымилась паром двухъярусная пароварка, а на стеклянной двери было прилеплено название «Чэиль манду» (прим. «Лучшие пельмени»). У плёнки один угол отклеился, так что теперь казалось, будто написано «Сэиль манду» (прим. «Пельмени со скидкой»). Внутри, у низкого очага, сидели две сгорбленные старушки и проворно лепили пельмени.

Мёнджун любила их с детства. Настолько, что Чонгюн даже шутил, что у неё есть отдельный живот для манду. Но, как и во всём, у Мёнджун была чёткая избирательность — она не ела какие попало манду.

Тесто должно быть слегка плотным и упругим, начинка — из кимчи, ростков сои, свинины и тофу. Никакой стеклянной лапши или рамёна. Вкус — острый и несладкий, а если мяса слишком много и начинка становится плотной — это уже плохо. Так лепить манду умела, насколько знал Чонгюн, только покойная мать Мёнджун. Она восстановила этот рецепт по вкусовым воспоминаниям о пельменях, которые когда-то делала бабушка Мёнджун. 

На Новый год Мёнджун уплетала их без остановки. «Мам, не клади тток, дай только пельмешки», — говорила маленькая девочка, глядя на неё сияющими глазами.

Эту забегаловку нашёл Чонгюн. После возвращения в Корею он проходил службу в Йонсане в составе KATUSA, и однажды старший по званию привёл его сюда. В тот день стоял лютый холод, даже по зимним меркам, поэтому он заказал суп с манду. В прозрачном бульоне из анчоусов не было ни ттока, ни прочих добавок — только пельмени и тонко нарезанный зелёный лук. Когда старушка поставила на потёртый столик соусницу с острым соевым соусом, щедро приправленным красным перцем, Чонгюн сразу подумал о Мёнджун. Ей бы точно понравилось. Надо будет привести её сюда.

Когда он открыл дверь заведения, то сказал Мёнджун: «Здесь суп с манду вполне ничего». И, пока она разламывала пельмень, обмакивала в соус и подносила к губам, он, затаив дыхание, наблюдал за ней. Когда девушка одобрительно подняла большой палец, он почувствовал глупую гордость. Откинулся на спинку стула и смотрел, как она ест. Было приятно видеть, как Мёнджун, несмотря на то что бесконечно повторяла «Я уже наелась», всё равно не могла оторваться от тарелки.

Ещё больше он обрадовался, когда она заговорила об этой забегаловке на семейном ужине. После продолжительной речи отца и бесконечных придирок к еде — то слишком солёно, то слишком остро, в общем, всё невкусно — когда в воздухе повис только звон посуды, Мёнджун вдруг сказала: «Оппа купил мне манду — и вкус был прямо такой, как я люблю. У меня было ужасное настроение, но после них на душе сразу стало легче. Даже сил набралась и на следующий день с радостью пошла на работу. Они были такие вкусные, что я взяла с собой ещё две порции».

Услышав это, отец широко улыбнулся и наконец похвалил сына. Велел почаще встречаться, почаще угощать её манду — давно, дескать, не делал ничего такого достойного.

Тогда Чонгюн впервые задумался. А что, если это — Мёнджун?

Что, если попробовать превратить в серьёзное намерение те полушутливые разговоры, что тянулись с детства? Он знал, что отец рассматривает Мёнджун как потенциальную невестку, но сам никогда не смотрел на неё как на женщину. Мёнджун была интересной, с ней легко было общаться, но не более того. Они были скорее как брат и сестра, дружно подшучивающие друг над другом. Но впервые Чонгюн поймал себя на мысли: А что, если попробовать иначе?

Как раз в то время он переживал утомительный процесс расставания с девушкой, с которой встречался. Все эти знакомства с богатыми, воспитанными и мягкими женщинами, которых ему представляла мать, казались бесконечно однообразными. Он устал от повторяющегося цикла одинаковых встреч и разговоров. К тому же приближался дембель, а вместе с ним — реальность, требующая решений: семейный бизнес, наследование, женитьба.

В те времена Чонгюн уже не мечтал о любви. Когда-то давно, живя один в чужой стране, он пережил всепоглощающую, почти безумную в своей слепоте страсть — любовь, в которой отдавал себя целиком, готов был сделать для неё всё.

Она была ослепительной. Женщиной, которую хотел бы заполучить любой. Женщиной, что, казалось, никому и ничему не позволит себя связать. С ней он пережил такую страсть, где ревность и пыл сливались воедино, и он терял над собой контроль.

После возвращения в Корею Чонгюн уже знал: его сердце больше не дрогнет. Женщины, с которыми его знакомила мать, были слишком на него похожи. Всё в них — желания, страсть, даже мысли — было упорядочено и сдержанно. В их обществе ему было спокойно, но невыносимо скучно. Иногда, когда он думал, что, наверное, так и должна пройти его жизнь, ему становилось тяжело дышать.

Сомнение в любви, страх перед будущим, смирение перед судьбой — всё это обрушилось на него разом, когда он оказался в тупике. И именно тогда он увидел Мёнджун, которая с самого начала говорила, что не верит в любовь.

Мёнджун вышла из машины и шагнула под зонт Чонгюна. Взяв его под руку, она спросила:

— Не ожидала, что привезёшь меня сюда.

— Ты же любишь это место.

— А кто говорил, что никогда в жизни не будет их? Сам ведь клялся, что ни за что больше не съешь.

— Вот именно. Не собирался. Но ты после больницы.

После того семейного ужина Чонгюн стал часто ей звонить. Звал прогуляться, зайти в гости, предлагал угостить супом с манду. Та ворчала, но при упоминании пельменей не могла устоять. Их обычный маршрут выглядел так: поесть манду, потом прогуляться по территории Национального музея и выпить кофе в её любимой кофейне возле станции «Ичхон».

К моменту его дембеля они уже до тошноты наелись этого супа, и тогда Чонгюн заявил ей: «Больше не могу. Теперь твоя очередь — приходи ко мне сама. Я хочу, чтобы мы жили, опираясь друг на друга. Пусть между нами не любовь, но именно по этой причине наша связь не разорвётся».

— Давненько мы не были здесь, — сказала Мёнджун с улыбкой. 

— В такую холодину нужно обязательно съесть что-нибудь горячее. Пахнет просто божественно. Интересно, хозяйка нас помнит?

Они шли по переулку под одним зонтом, и Мёнджун заметно оживилась. Она не раз ему говорила, что «и без оппы мне есть с кем сходить за манду», но всё же иногда упрашивала Чонгюна пойти вместе. Последний раз он уступил ей прошлой осенью — почти год назад.

— Здравствуйте! — поздоровалась она открывая дверь. 

Хозяйка, узнав их, ответила: «Ой, сколько лет прошло!» Мёнджун заказала две порции супа и попросила упаковать ещё четыре — для коллег в офисе, чтобы разогреть на обед. Услышав это, Чонгюн тоже заказал себе две порции навынос.

— Маме берёшь? — с лёгким недоумением спросила Мёнджун.

— Нет. Себе, — ответил Чонгюн.

— Но ты не любишь пельмени.

— Когда голодный, есть можно.

Чонгюн спокойно осмотрелся по сторонам. Всё было по-прежнему: две бабушки лепили манду, посреди стояла печка с дымоходом, а в тёплой комнате с нагретым полом всё так же красовалась инкрустированная шкатулка.

— Знаешь, в больнице я чувствовала себя не пациентом, а какой-то идиоткой.

— Кстати, что за обследование тебе должны делать?

— Что-то вроде УЗИ пищевода… Кажется, ещё и эндоскоп в горло будут засовывать. Я в ужасе. Терпеть не могу боль. Уколы тоже ненавижу-у-у.

Мёнджун уронила голову на стол и заерзала. Но Чонгюн знал: она из тех, кто без единой слезинки и без стонов всё выдержит. Та Мёнджун, которую он знал, становилась только крепче, когда было трудно, и сильнее замыкалась в себе, когда было больно.

Узнав о проблеме с сердцем, он пошутил: 

— Два предсердия, один желудочек — прямо как у земноводного. 

А земноводные ведь зависят от температуры окружающей среды. Наверное, это и есть инстинкт выживания — Мёнджун становилась только сильнее, чем труднее ей приходилось. До такой степени, что Чонгюну порой становилось интересно, где предел её выносливости.

— Раз уж так не хочешь, сделай операцию позже. Можно и после свадьбы.

— Чтобы от твоей мамы нагоняй получить? Да и всё равно ведь придётся. Говорят, если не сделать, к пятидесяти–шестидесяти сердце может сильно увеличиться. У меня, кстати, и сейчас правое предсердие больше левого. А, да! У меня не «два предсердия и один желудочек», а «дефект межпредсердной перегородки». Не путай. И не называй меня земноводным.

— Ну, моя мама ворчит каждый день, это не новость. Если решишь сделать позже — я не против.

Он не сказал, что хотел бы, чтобы её сердце осталось «с двумя предсердиями и одним желудочком». Не хотел об этом говорить. Насколько же крепче станет Мёнджун, исправив своё сердце? На её фоне я буду выглядеть ещё более жалким.

— Если не сделать, есть вероятность, что будет трудно забеременеть, — сказала Мёнджун. — Лучше уж до ребёнка со всем разобраться. Оппа, налей мне воды.

Чонгюн налил ей горячего ячменного чая из чайника, стоявшего на печке, и подал кружку.

Его поражало, как легко она говорит о детях. Ведь чтобы ребёнок появился, им пришлось бы пройти через то, чего он никак не мог себе представить. Он ясно видел, как они вдвоём создают семью, но представить, что лежат в одной постели, — не мог.

Возможностей было достаточно, и не раз именно Мёнджун делала первый шаг. Но он всякий раз отступал. Она ворчала, но он только отвечал, что хочет её защитить, что не хочет спешить.

Пока они ждали суп, Мёнджун тихо спросила:

— Насчёт дома… ты сказал матери?

Она имела в виду виллу в Банбэдоне. Когда Мёнджун узнала, что тот дом, который мать Чонгюна выбрала им в качестве будущего жилья, оказался соседним с домом его родителей, она категорично сказала: «Я так жить не буду».

— Ещё не говорил. Был занят, — ответил Чонгюн.

— Поговори. Я ведь больше ни о чём тебя не прошу.

— Скоро скажу, не торопи меня.

На лице Чонгюна ясно проступило раздражение, и скрыть его он не смог. Мёнджун, подавив вздох, мягко попыталась его успокоить:

— Я понимаю, тебе трудно с ней говорить. Но я не просто так сказала, что не хочу жить с ними под одной крышей. И это не значит, что я согласна жить по соседству. Ты и сам знаешь, что твоя мать специально так сделала. Я больше не хочу бессмысленно бодаться с ней и упрямиться. Поэтому теперь всё зависит от тебя.

— Ладно, — устало ответил он.

— Обещай, что решишь всё на этой неделе, — настойчиво добавила Мёнджун.

Он должен был просто сказать «да», но слова застряли в горле, будто там лежал камень. В этот момент на стол поставили поднос с острым соусом и двумя мисками супа, и разговор прервался.

— Ах да, — сказала Мёнджун, — на следующей неделе будут готовы приглашения. Твоё я отправила в секретариат. Смотри.

Мёнджун достала из сумки образец свадебного приглашения и показала Чонгюну. Затем раскрыла ежедневник и, водя пальцем по датам, принялась объяснять:

— Вот в этот день и в этот — освободи время. Нужно будет примерить костюм. А вот этот день нас ждёт церемония с подарками. Передай маме, что всё подготовлено, как она хотела.

От мелких, тесно исписанных строчек у Чонгюна сжалось горло. Он ослабил галстук, с трудом сделал глубокий вдох.

— Может, в свадебное путешествие полетим в Копенгаген?

— Да.

— Нужно будет привезти светильники. Они там в два раза дешевле.

— Хорошо.

— А напольный торшер сможем привезти?

— Да.

Мёнджун прищурилась, услышав его безучастные ответы. Чонгюн молча разрезал ложкой манду. Показалась начинка — смесь кимчи, мяса и ростков сои. Желудок сжался: есть не хотелось. Но он всё равно поднёс ложку ко рту. Привычка доедать хотя бы половину стала для него почти навязчивой. Чонгюн принялся упрямо отправлять пельмени в рот. Когда половина миски опустела, он отложил ложку.

Он смотрел, как его невеста с аппетитом ест, и вдруг тихо позвал:

— Мёнджун.

Она подняла голову. Чонгюн молчал. 

— Что? — спросила она.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он наконец произнёс:

— Почему ты… согласилась встречаться со мной?

Он спрашивал о том дне три года назад, в этой самой пельменной. Тогда ему было неинтересно, но сейчас вдруг захотелось понять, что чувствовала Мёнджун.

****

Прим. пер. KATUSA — подразделение со сложным названием «Корейское усиление для армии США» — Korean Augmentation To the United States Army, — это программа в Южной Корее, где корейские солдаты служат вместе с американскими военными, помогая преодолевать языковой барьер и укрепляя альянс США и Кореи, при этом корейские солдаты получают опыт службы в ВС США.