Стоял будний день, поэтому в универмаге было немноголюдно. Мёнджун на мгновение увидела своё отражение в массивной золотой люстре. Семь раз перейдя с эскалатора на эскалатор, она добралась до седьмого этажа и направилась в сторону отдела бытовой техники.

По дороге тянулись отделы постельного белья и посуды, и Мёнджун то и дело замедляла шаг. Она провела рукой по гладкой белоснежной простыне, прикинула, какая из аккуратно сложенных наволочек подойдёт лучше. У прилавка с кухонной утварью она задержалась дольше, внимательно сверяя размеры чугунной кастрюли, на которую давно положила глаз. Мёнджун уже приподняла крышку небольшой кастрюльки — в такой как раз хватило бы места, чтобы сварить на двоих твенджан ччигэ, — и смотрела на ценник, когда зазвонил телефон.

Это была Джэён. Мёнджун поднесла трубку к уху, и та первым делом спросила:

— [После обеда придёшь? Вместе поедим. Подождать тебя?]

— Нет, идите без меня. Я к часу буду.

— [Обследование уже прошла? Что сказали? Всё сильно плохо? Где ты?]

— Результаты завтра, мне невестка сообщит. Просто горло ужасно болит. Даже сейчас будто пена изнутри поднимается, всё бурлит. А я ненадолго заехала в универмаг, глянуть бытовую технику.

— [Намучилась, бедная моя. Кстати, мама говорит, что лучше всего взять отдельный холодильник для кимчи и морозилку.]

Мёнджун рассмеялась. Джэён была убеждённой одиночкой и держала свои взгляды в тайне от семьи, свято веря, что умеренная ложь служит всеобщему благу и спокойствию. Мёнджун без труда представила, как подруга сидит перед матерью, в последнее время с особой настойчивостью жужжащей о замужестве, и вынуждена слушать рассуждения о морозилках и холодильниках для кимчи, не имея возможности возразить.

— Правда? А кимчи-то тебе зачем? У тебя вообще есть время готовить? Или твоя мама опять что-то сказала?

— [Да как обычно. «Если хочешь детей, хватай первого встречного и дуй замуж. Выйдешь замуж, родишь ребенка — вот тогда и станешь взрослой». Говорит, что я недотёпа, потому что всё ещё семьёй не обзавелась, ха-ха-ха. В общем, снова за своё. 

Короче, вот тебе поток мудрости от моей мамули, записывай. «Кимчи нужно хранить только в специальном холодильнике. Модели с крышкой не выпускают холод, поэтому кимчи лучше квасится. А вертикальные хороши тем, что спина не болит, когда контейнеры достаёшь. Только будь осторожна, а то не дай бог уронишь и палец сломаешь! Кстати, если сразу после свадьбы забеременеешь — родишь где-то в августе-сентябре. Но август — жаркий месяц, поэтому тебе, бедняжка, будет тяжело. Только смотри, не простудись, не выходи на холодный ветер, а то холод в кости проберётся». Вот примерно так.

Ах, да! Ещё мама сказала, что ей завидно, и она тоже хочет заниматься свадебными хлопотами! А я ей говорю: «Так у меня даже потенциального жениха нет. Наверное, я совсем никудышная». А она в ответ: «Да что ты, доченька, просто все эти мужики слепые — не видят, какая ты у меня завидная невеста». Короче, с моей мамой спорить бесполезно: сначала недотёпой меня называет, а через две минуты я уже в списке самых желанных невест.]

Они познакомились, когда Мёнджун поступила в университет и съехала от дяди в студенческое общежитие. В первый же день, войдя в комнату, она застала там Джэён, растянувшуюся на кровати. Та, видимо, только и ждала появления первокурсницы: моментально вскочила и принялась засыпать её вопросами.

— На каком ты факультете?

— Восточной живописи.

— А я на дизайне! Отлично! — обрадовалась Джэён. — А откуда ты?

Услышав, что из Чхонджу, она тут же объявила:

— Я из Тэджона. Значит, мы сёстры из Чхунчхона! [1]

И без лишних слов нарекла её своей землячкой.

Каждое утро Джэён тащила её за руку, чтобы поскорее встать в очередь за завтраком. Ела она больше всех и, как бы ни хотелось спать, никогда не нарушала своего железного правила: сначала поесть, потом отдыхать. Ни одного приёма пищи Джэён не пропускала. «Питаться нужно трижды в день» — таково было её жизненное кредо. Благодаря этому и Мёнджун, которая обычно ленилась и часто оставалась без обедов и ужинов, всегда была сыта и жила без предательского урчания в животе.

«Нашей Мёнджун с людьми везёт — по ушам видно!» — так говорил дед, всякий раз, когда видел её пухлую мочку. [2] Сама Мёнджун не сказала бы, что ей везло на людей, но если у неё и была хоть капля такой удачи, то она точно ушла на Джэён.

Джэён любила выпить, и по пятницам они устраивали в комнате настоящие пиры с курицей, пивом и смехом до полуночи. А из-за её страсти к путешествиям Мёнджун приходилось мотаться по всей стране: они ели комплексные обеды в Йоджу, пробовали свежеприготовленный кимчи в Йосу и лакомились жареным морским угрём в Пусане.

Она многому научилась у Джэён. Например, тому, упущенный обед не наверстать, а прошедшую пору не повторить. И поэтому нужно есть вкусное и смотреть на прекрасное, пока есть возможность.

— Обожаю твою маму.

Мать Джэён постоянно присылала огромные посылки с домашними закусками, а когда приезжала в Сеул, обязательно приглашала подругу дочери на ужин. На каникулах она по сто раз звала её в Тэджон, и когда Мёнджун, не в силах отказать, наконец приезжала, накладывала ей рис высокой горкой.

Даже когда казалось, что он вот-вот полезет через горло, Мёнджун доедала всё до последнего зёрнышка. Отчасти потому, что дед всегда учил: «В гостях нельзя оставлять еду», но в основном — потому что, глядя на то, как она ест, мама Джэён светилась от счастья. Под таким взглядом просто невозможно было оставить ни крошки.

Когда Мёнджун доедала, хозяйка непременно приносила мандарины или хурму. С набитым животом девушка садилась на тёплый пол, прислонялась спиной к стене, чистила мандарин за мандарином, и в груди разливалось тихое, тёплое спокойствие. Бывало, ругая дочь и вставляя в свою речь крепкие словечки вроде «бестолочи», она вдруг оборачивалась к гостье и спрашивала: «Ай, Мёнджун, дать тебе ещё мандаринку?» 

Джэён рассказала матери самую малость — что мама Мёнджун живёт за границей, а отца у неё нет. Наверное, именно поэтому, жалея сироту, эта женщина всегда старалась положить ей на тарелку чуточку больше риса и фруктов. А Мёнджун бесконечно любила её за простое, тёплое сердце.

— [А знаешь, что моя мама потом сказала? Мол, я много работаю, и ростом высокая, и плечи у меня крепкие, и сил полно, и башка большая, и пью за троих, и ноги сильные. Одним словом — идеал! Вот только не пойму, это она меня хвалила или ругала. Ладно, мы пошли обедать без тебя. Пока тебя нет, надо успеть съесть салат с кинзой. Всё, кладу трубку.]

В отличие от Мёнджун, которая не могла даже притронуться к кинзе из-за запаха, напоминавшего ей косметику, Джэён уплетала её целыми пучками, как коза. И хотя они вечно спорили и препирались с начальником отдела Ким Юнсоком, в вопросах еды их вкусы совпадали идеально. Поэтому, когда её не было рядом, Джэён и Юнсок объединялись и мчались есть то, что при ней не могли. И сегодня настала очередь салата с кинзой.

Мёнджун завершила звонок и негромко выдохнула. На губах всё ещё теплилась улыбка — отголосок разговора с подругой. Истории про Джэён и её мать всегда были забавными. Даже от их ссор веяло чем-то тёплым и живым. И всё же, каждый раз когда подобный разговор заканчивался, на душе у неё оставалось странное чувство пустоты. Смех неизменно сменялся лёгким вздохом. И причину этого вздоха она знала слишком хорошо ещё со студенческих лет.

Как дочь, как мать, как сестра — но не дочь, не мать и не сестра.

А то, что лишь «похоже», никогда не станет по-настоящему «своим». Мимолётное тепло быстро уходит, и после расставания в груди зияет огромная дыра, сквозь которую ледяной ветер пронизывает сердце. 

Может, станет легче, если зажечь свет? Но даже когда Мёнджун включала все лампы в комнате, холод не уходил. А если подолгу смотрела на фотографию матери, что уехала так далеко — на её осунувшееся, почти прозрачное лицо и ясный, но совершенно безучастный взгляд, — сердце начинало болеть, будто его царапали изнутри чем-то острым.

«Ты уже взрослая, Мёнджун. Ты со всем справишься сама. Я верю в тебя и могу спокойно уехать».

Мама, я не взрослая. Я сама не справляюсь. Не уходи.

Но эти невысказанные слова так и остались в груди. Вместо них она просто зацепилась мизинцем, как в детстве, и пообещала маме, что будет жить хорошо. Когда они прощались, Мёнджун не плакала. Потом исправно писала письма. Раз в три года летала в Африку, чтобы увидеть маму и помочь ей заботиться о детях.

Люди называли Мёнджун «хорошей дочерью». Говорили, что она добрая и понимающая. В такие моменты девушка лишь молча улыбалась. Она ничего не могла сделать, кроме как улыбаться. А ей отчаянно хотелось выговориться и излить всё, что копилось внутри.

Нет, я не добрая. Я просто вела себя хорошо в надежде, что мама хоть раз оглянется. Вы даже не представляете, как мне хотелось крикнуть: «Почему ты обо мне не думаешь?» — и как крепко я сдерживала этот крик внутри. Я терпела, потому что на мне осталась всего лишь царапина, а у мамы — смертельная рана. Верила, что если подожду, она вернётся. Но, живя в постоянном терпении, я вдруг поняла.

Что… я и есть мамина рана.

Я — живая история всех тех мгновений, которые она прожила с отцом. Его половина. И само моё существование, эта половина отца во мне — рана для мамы. Всё то прошлое — обычное, но счастливое, а оттого сиявшее ещё ярче; все те годы, отданные тому человеку; все оставленные им следы. Всё это — я. Мы с отцом были для мамы и её прошлым, и её будущим. Видя меня, она снова вспоминала его, ту боль, те годы.

Мама сбежала на другой конец земного шара. Сказала — поехала жить. Потому что хочет жить. И звучало так, будто рядом со мной она жить не может. И я отпустила её. Мне казалось, что сначала надо дать ей просто прийти в себя. Там, на другом конце земли, она ухаживала за тощими детьми так, как ухаживала когда-то за мной: мыла, кормила, одевала. А я хотела кричать: «Мне тоже нужна мама!» Но я знала слишком много. Я знала её прошлое, её настоящее, её боль, папу. Я знала всё.

Маме был нужен кто-то, кто нуждался бы в ней. Кто ничего о ней не знает и смотрит на неё ясными глазами, видя только её одну. Наверное, она находила утешение в этих чистых, незапятнанных душах. Наверное, она, не помня себя, лечила свою самую глубокую рану тем, что умела лучше всего — заботой. Подальше от меня.

С тех пор я смирилась и поняла: мама не вернётся.

Но Мёнджун не могла рассказать об этом. Даже Джэён, самой близкой подруге, она сказала лишь кто её отец и где находится мать, но самым сокровенным так и не поделилась. Она только бесконечно повторяла, как любит мать Джэён.

Подруга в ответ ворчала: «Ты просто не знаешь её по-настоящему». Но Мёнджун всё равно думала: если она когда-нибудь выйдет замуж и станет матерью, то хочет быть такой же, как мать Джэён. Для неё эта женщина была деревом с глубокими корнями и могучим стволом, а Джэён — его зелёной листвой, белыми цветами и налившимися плодами. Их ворчливая, но неразрывная близость казалась ей прекрасной, вызывала зависть и жгучее желание иметь такое же.

Желание «иметь» со временем стало решимостью «стать». Мёнджун тоже хотела быть большим деревом, которое не согнут ни ветер, ни дождь. Деревом, которое цветёт и приносит плоды.

Глядя из окна, как в домах напротив зажигается свет, как семьи собираются за ужином, Мёнджун думала: «И я так хочу. Когда-нибудь у меня тоже будет такой дом. Мой дом. Мой свет. Мои вещи, которые у меня никто не отнимет».

Ей хотелось стать сильной. 

Стать деревом с глубокими корнями, которое сможет защитить и себя, и всех своих близких от любых невзгод этого мира.

•••••

[1] Прим. пер. Чхонджу и Тэджон — крупные города в Южной Корее. Оба находятся в регионе Чхунчхон. У меня в универе тоже такой опыт был: одна моя одногруппница из Челябинска, вторая из Екатеринбурга, я из Пермского края. Мы быстро нашли общий язык, потому что Урал — сила. Тут такая же тема. 

[2] В Корее (как и во многих восточноазиатских культурах, включая китайскую и японскую) существует поверье, что полные, крупные мочки ушей — признак удачи, доброй судьбы. Таким людям везёт с друзьями.