Мёнджун хотела когда-нибудь рассказать ему об отце. Излить это чувство — плотный, бесформенный шар, намертво засевший в груди. Поведать о трещинах, рассекающих душу, словно пересохшее дно рисового поля. Ей казалось, Тхэсоп сумеет сохранить её тайну.

Хотелось поделиться тем, что она чувствует, глядя на мать. О боли, нежности, любви, жалости и обиде, сплетённых в один тугой узел. Если однажды настанет день, когда, вспоминая всё это, она перестанет плакать и боль в груди будет терпимой, — именно Тхэсоп станет тем, кому она сможет открыться.

И в то же время она не хотела, чтобы он знал. Ни об отце, ни о двойственных чувствах к матери, ни о стыде и ранах, что из них выросли, — чтобы он, по крайней мере он один, оставался в неведении.

Ей хотелось быть для Ли Тхэсопа просто Ли Мёнджун. Не чьей-то дочерью, не строчкой в какой-то статье, а просто Ли Мёнджун, которая рисует и помогает выбрать кепку. Она не хотела смешивать эти два мира.

Вместо этого она рассказала о дедушке. Как-то между делом обмолвилась: «Автор того учебника по классической английской грамматике — мой дедушка». Тхэсоп сказал, что купит экземпляр. Она возразила, что он уже давно не издаётся, но на следующий день парень каким-то образом раздобыл учебник и оставил в её шкафчике. Она не понимала, как ему это удалось, учитывая, что весь тираж был давным-давно распродан. И тем же вечером от него пришло сообщение.

Ли Тхэсоп: [Видела? Вот такой я человек.]

Ли Мёнджун: [Сказал бы сразу, я бы тебе подарила один экземпляр. У нас дома их много.]

Ли Тхэсоп: [😮]

Эмодзи с разинутым ртом рассмешил её. Теперь, проходя мимо шкафчика Тхэсопа, Мёнджун всякий раз вспоминала его и с трудом сдерживала улыбку.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Этот день должен был быть таким же, как всегда — она была в этом убеждена. Закончился утомительный урок математики, настало время обеда. Пока они с Арим и Хиджон покупали в буфете печенье и макали его в кофе из автомата, в голове у Мёнджун царила пустота.

Она безучастно стряхивала крошки с губ и подола юбки — и в этот миг её взгляд случайно скользнул по лицам ребят за окном. Мёнджун попыталась убедить себя, что это просто совпадение.

Но ей стало тревожно.

Нет. Не может быть. Не может быть. Она не помнила, как пролетел пятый урок литературы. В памяти осталось лишь одно: её трясло изнутри от предчувствия. Слишком явного, оттого ещё более пугающего. Чем настойчивее становилось это чувство, тем отчаяннее она ему сопротивлялась.

«Это случилось» — против «Нет, не может быть, это ошибка». Увы, предчувствие не обмануло.

История Мёнджун распространилась как огонь по сухой степи. Отец Мёнджун — чиновник Ли Джехён. Его любовница — директор арт-центра «Наби», Чхве Гымджу.

Её дед по матери — Сон Насок, автор «Классической английской грамматики». А дядя — Сон Гёнджу, глава департамента образования Сеула.

Незнакомые ученики заглядывали в их класс. Учителя перед началом урока на секунду задерживали на ней взгляд. Взгляды, которые она ловила в туалете или коридоре, жгли кожу. Даже в глазах подруг, которые старались вести себя как обычно, появилась примесь жалости и неловкой снисходительности.

Мёнджун не смела повернуть голову в сторону, где сидел Тхэсоп. Время стёрлось в одно тягучее, туманное пятно. Она лишь помнила, как изо всех сил старалась выглядеть так, будто всё в порядке и ей не больно. 

Когда закончились дополнительные занятия и настало время идти в художественную студию, Мёнджун достала обувь из шкафчика, но вдруг в глазах защипало, и она до крови прикусила губу. В ту секунду, когда кожа лопнула под зубами, она впервые подумала: «Больно».

Она ждала автобус до художественной студии и встретила девочку из параллельного класса, но её имени Мёнджун не помнила. Они иногда пересекались: девочка носила брекеты и дважды в месяц ездила в клинику, чтобы подтянуть дуги, и всегда здоровалась первой.

В тот день она тоже заговорила первой.

— В художку идёшь?

— Ага, — ответила Мёнджун.

— А я к зубному, — улыбнулась та.

Мёнджун стояла и слушала её болтовню о том, как холодно, и как после подтяжки болят зубы, так что даже такуан приходится не жевать, а рассасывать. Вдруг девочка кивнула проходящей мимо женщине. Та выглядела моложе её матери. Лицо было красивым, ухоженным.

Когда женщина скрылась из виду, девочка снова повернулась к Мёнджун и сказала:

— Это мама Тхэсопа. 

Девочка понизила голос и, покачивая мизинцем, заговорщически добавила: 

— Моя мама держит магазин одежды на Юккори, так что она в курсе всего. Эта тётка раньше одна тянула всю семью, у неё только две младшие сестры. Работала в «Ханури», в той сберкассе, которая потом закрылась. Говорят, была бойкая, дело своё знала, вот мужики её и любили. А отец Тхэсопа, тот ведь весь район Юккори держит. Ты же его видела, да? Он приезжал в школу. Хромает, но денег — дофига. Так во-о-от… он был VIP-клиентом того банка и часто туда захаживал. Ну и, говорят, взял её под своё крыло — мол, девочка старательная, жалко. Деньги давал, ужинами кормил, лично помогал. Хотя, честно говоря, кто знает, в чём эта «помощь» заключалась? Моя мама говорит, по ней сразу понятно: мужик богатый, внимательный, с женой у него не ладится — вот она и начала хвостом крутить. Потом он вообще её к себе в фирму устроил. Естественно, сразу поползли слухи. Тогда законная жена — а нет, они же к тому времени развелись? — ну, в общем, та, первая, вломилась в магазин и устроил там погром. За волосы таскала, по морде била. А эта тётка тогда всё отрицала, орала, что это клевета, что её оболгали. А по итогу — смотри, всё равно вместе зажили. Причём у отца Тхэсопа есть старшая дочь — почти ровесница этой тётке, прикинь? Дочка была против, говорила, что с отцом общаться не будет, даже приходила к любовнице разбираться, драка была. Но потом родился Тхэсоп — и всё, конец истории. Хотя, знаешь… я слышала, что Тхэсоп может быть не его. У его мамы вроде бы много хахалей было. Ты его отца же видела? Ну серьёзно, кто добровольно станет спать с таким хромым дядькой? Но он, говорят, с ума по ней сходит и Тхэсопа тоже обожает… А, точно! Первая жена ведь недавно вернулась! Помнишь, Тхэсоп на каникулах переехал? Так вот, законная жена вернулась, а эта упёрлась, уходить не хотела — вот её и выгнали. Та жена с детьми объединились и вышвырнули любовницу и Тхэсопа за дверь. Да и что она могла сделать? Они даже не расписаны. Прожила с ним двадцать лет, а всё равно — любовница. Наверное, поэтому он в школу приходил — чувствовал себя виноватым перед Тхэсопом. А знаешь, что самое смешное? Свой дом он отдал первой жене, и теперь живёт с ней и Тхэсопом! Представляешь? Всё ради неё. Ну скажи, хоть и любовница — ей вообще-то нормально так повезло, не?

Почему одноклассница из параллели вдруг рассказала ей всё это — Мёнджун так и не поняла. Может, пыталась нарушить неловкое молчание между ними, нащупать хоть какую-то тему. Может, просто была болтушкой. А может, это была такая странная, уродливая форма утешения: «Не горюй, ты не одна, Ли Тхэсоп тоже герой сплетен». А может — тонкий намёк, что о ней тоже судачили именно так? Мёнджун не знала.

Автобус подошёл, девочка из параллели ловко вскочила в салон и исчезла. Мёнджун села в свой, в сторону студии. Глядя на бегущие мимо дома и огни, она не могла понять, что сегодня потрясло её сильнее — что теперь все знают её историю, или что она узнала тайну Тхэсопа.

Мир взрослых казался ей грязным и отвратительным. Где-то внутри кишок, поднималась кислая тошнота, и Мёнджун так сильно прикусила губу, что чуть не раздавила её зубами.

Перед ней лежал белый лист рисовой бумаги, в руке — кисть. Шёл урок натюрморта, но она не могла провести ни одной линии. Простояв так, уставившись в пустоту, она вышла в холл. Решила взять что-нибудь из автомата, бросила монету, нажала кнопку. Пока ждала кофе, взгляд упал на работающий телевизор.

Шли новости, и в репортаже мелькнула спина знакомого мужчины.

Плечи чуть более узкие, чем она помнила. Волосы — чуть длиннее. Выражение лица — чуть более окаменевшее. Внизу экрана, готическим шрифтом, ползла строка: «Экс-секретарь Ли Джехён вылетел в США».

Репортёр торопливо зачитывал новость: экс-секретарь Ли Джехён, замешанный в коррупционном скандале с участием крупного концерна и находившийся под следствием, направляется в Нью-Йорк — к своей любовнице Чхве Гымджу и её дочери. Он говорил, что мир следит, станет ли этот «скандал века» «любовью века», вспоминал Юн Симдок и Ким Уджина, Эдит Пиаф и Марселя Сердана, и заявил, что время покажет — позор это или великий роман.

Пи-ик — кофейный автомат издал сигнал. Дрожащей рукой Мёнджун потянулась за бумажным стаканчиком и выронила его. Она смотрела, как кофе растекается коричневой лужицей, потом вытащила салфетки и принялась вытирать пол. Руки тряслись так, что смятый комок бумаги едва не выпал из пальцев. Она бросила его в урну, толкнула дверь и почти бегом вышла наружу.

Сбежав по лестнице, девочка толкнула тяжёлую стеклянную дверь и просто шла не разбирая дороги. Натыкалась на плечи прохожих, подставляла лицо колючему ветру.

— Мёнджун. Ли Мёнджун.

Она не сразу поняла, что её зовут. Шла, разрывая густеющую темноту, когда её схватили за руку. Она обернулась — это был Тхэсоп. Из его рта вырвался тяжёлый белый пар.

Когда их взгляды встретились, сердце Мёнджун начало выгорать дотла. Она вырвалась и пошла прочь. Тхэсоп снова схватил её. Она вырвалась, он поймал снова. На этот раз держал крепко, не давая выскользнуть.

— Ты в порядке? — спросил он.

Чёрные, блестящие глаза смотрели прямо на неё. Уши, обожжённые ветром, покраснели от холода. Всё его лицо было полно тревоги за неё.

— Отпусти.

— Ты без пальто, простудишься же.

— Отпусти.

Тхэсоп сильнее сжал пальцы на запястье. Он посмотрел ей прямо в глаза:

— Я знаю, тебе тяжело. Но всё пройдёт. Всё обязательно наладится. Пока ты сама держишься с гордо поднятой головой — эти дурацкие слухи ничего не значат. Пойдём, заберёшь вещи. Я провожу тебя до дома, — его слова рассыпались в холодном воздухе и растаяли белыми облачками. 

Знаешь, каково мне? Понимаешь, когда жизнь, только-только начавшая налаживаться, рушится в один миг? Каково это — снова ловить на себе сотни колючих взглядов? Откуда ты можешь знать?!

— Что ты можешь знать.

— Потому что я тоже через это прошёл, — спокойно ответил Тхэсоп.

И тогда ей вспомнилось всё, что она слышала от той девочки — о его матери и отце.

— Ты тоже, значит, «герой слухов»? Поэтому думаешь, что понимаешь? Откуда ты можешь знать, что это за чувство — мерзкая, унизительная пустота? Как ты можешь знать, каково это — когда тебя будто раздевают догола перед всей школой? Твоя мама ведь любовница? Тогда с чего ты решил, что понимаешь меня? Как ты вообще можешь понимать. Ты-то откуда знаешь!

— Следи за языком, — перебил её Тхэсоп.

Между ними повисла натянутая, как струна, тишина. Её грудь болезненно сжалась от его потемневшего взгляда. Тхэсоп долго смотрел на Мёнджун, а потом тихим, сдержанным голосом сказал:

— Извинись за то, что сказала про мою маму. Просто скажи «прости» — и я сделаю вид, что ничего не было.

— Прости, но можешь больше не говорить со мной? Мне противно.

Мёнджун пошла прочь, оставив Тхэсопа позади. Она больше не собиралась его видеть. От одной мысли о том, как этот парень пытается её утешать, девушку мутило. Она не выносила его жалости. Попыток выглядеть понимающим, будто он что-то знает. Всё это казалось ей наглостью. 

Будет мне ещё сын любовницы советы раздавать. 

Всё сломалось. Мерзко, противно, невыносимо.

Мёнджун злилась на Тхэсопа. Больше, чем на отца, ту женщину или даже мать — сильнее всех она ненавидела именно Тхэсопа. В ту ночь, когда разрушилась спокойная школьная жизнь, когда отец покинул страну, когда между ними с Тхэсопом пролегла пропасть, — всё своё возмущение и боль она обрушила на него одного. Поэтому теперь она больше никогда не посмотрит в его сторону.

Это из-за тебя. Из-за тебя я чувствовала себя в безопасности, из-за тебя верила, что дни будут такими же обычными. Из-за тебя ослабила бдительность. Из-за тебя притупилось сердце. Если бы не ты, оно бы не разбивалось снова и снова.

Мёнджун лежала, накрывшись одеялом с головой, и во всём винила Тхэсопа.

Я больше никогда не позволю себе привязываться к другим.

Зимой шестнадцатилетняя Мёнджун вытерла слёзы и дала себе это обещание.

Так они и отдалились. Несколько раз Тхэсоп пытался подойти, но Мёнджун холодно отворачивалась. Они избегали друг друга ещё два года, а потом окончили школу.

Тхэсоп, как и обещал, поступил в медицинский. А Мёнджун, благодаря тому, что изо всех сил училась и рисовала, смогла поступить в тот же университет.

Прервали ли они связь? Да. Забыла ли она Тхэсопа? Нет.

Всякий раз, когда на лекциях по общеобразовательным предметам она видела мужчину со спины похожего на него, или замечала в каком-нибудь баре на Нокдугору парня в клетчатой рубашке и бейсболке, сердце ёкало.

Но даже глаза Тхэсопа, которые когда-то прорезали ей грудь, не смогли победить время. Университетская жизнь шла своим напряжённым чередом, появились новые друзья. Мёнджун сдружилась со старшекурсницей из общежития, часто ходила на встречи и свидания вслепую.

Образ Тхэсопа постепенно тускнел. Первое свидание, групповой проект, выбор второго профиля, бесконечные задания, первый парень, первое расставание — во всём этом Тхэсоп становился всё более расплывчатым.

В двадцать семь лет, после смерти дедушки, разбирая его вещи, она нашла на чердаке картину. Нарисованный тушью силуэт Тхэсопа со спины. Обнаружив её, Мёнджун с удивлением поняла: с какого-то момента она и правда жила, забыв о нём.

Вместе с этим рисунком она собрала пачку исписанной рисовой бумаги, конспекты, сборники задач и учебники — и сожгла всё это вместе с сухими листьями. Это был один из тех прозрачно-ясных дней ранней зимы, когда небо режет глаза холодной синевой.

********

Прим. пер. Культурная справка, если интересно про Юн Симдок и Ким Уджина. Нашла такую инфу: 

«Певица Юн Симдок родилась в 1897 году в Пёнане (Северная Корея). Она была второй дочерью в семье из четырёх детей (три девочки и один мальчик). Семья была бедной, но все четверо детей смогли получить хорошее образование благодаря своим набожным родителям-христианам.

Симдок закончила женскую школу, а затем и женский университет в Сеуле, выучившись на учительницу младших классов, и начала работать в одной из начальных школ города Вончжу.

Проработав год, Симдок получила стипендию от правительства и отправилась учиться в Японию в Токийскую музыкальную школу, став первой ученицей из Кореи.

Симдок была яркой личностью, а её боевой характер позволял ей после нескольких минут общения со студентами-парнями, отбрасывать все уважительные суфиксы и говорить с ними неформально. В шутку друзья называли её сорванцом.

В 1921 году Симдок отправилась в тур по Корее с 30 людьми. У этого небольшого путешествия были благие намерения — собрать денег для работающих в Японии корейцев. Именно в этом туре она и встретила Ким Учжина.

В то время Ужин изучал английскую литературу в Университете Васеда (Япония). Юноша вырос в семье крупного землевладельца и у него уже были жена и ребёнок, оставшиеся в родном городе. Однако, во время тура, который шёл 2 месяца, между ним и Симдок появились чувства.

Завершив обучение вокалу в Японии, Симдок вернулась в Корею и дебютировала в качестве певицы в 1923 году, проведя концерт в Центральном молодёжном центре в Сеуле. В то время она была первой профессиональной сопрано-певицей в стране. После этого она дала ещё несколько сольных выступлений, но пение в одиночку не могло гарантировать стабильный доход. Оставалось одно — вернуться к преподаванию, ведь государство должно было найти ей работу как своей стипендиантке, но этого не случилось.

Несмотря на то, что слушатели были поражены её сильным голосом, Симдок не могла зарабатывать на жизнь исполнением одной лишь западной классической музыки, и поэтому она решила исполнять поп-музыку, а также податься в актерство, чтобы хоть как-то обеспечить себя. Симдок являлась знаменитой певицей в своей стране, но по иронии, в её кармане не было ни гроша.

С тех пор певица начала страдать от скандалов — о её личной жизни начали пускать слухи, приписывая в любовники, а иногда и вовсе в женихи, то одного богача, то другого.

А что же было с Ким Учжином? Он вернулся в Корею примерно в то же время, чтобы посвятить себя литературе и драмам, но, встретив сопротивление со стороны отца, снова покинул дом и в 1926 году вернулся в Японию.

В июле 1926 года Симдок тоже отправилась в Японию — она готовилась записать свои первые песни в звукозаписывающей студии 'Nitto'. Запись завершилась 1 августа, но певица попросила компанию записать еще одну — ту самую ‘In Praise of Death’, которая и стала первой корейской поп-песней. Мелодия песни основана на 'Дунайских волнах' Иосифа Ивановича, а текст написан самой Симдок.

Позже певица отправила телеграмму Учжину, попросив его о встрече в Осаке. Девушка пригрозила, что убьёт себя, если он не придёт. 4 августа они встретились на палубе пассажирского корабля, плывущего в Корею, и вместе покончили с собой, прыгнув в море. Им было 29 лет.

Шокирующее двойное самоубийство одинокой современной девушки и ее женатого парня, которые страдали от безнадежной любви, стало сенсацией в Корее. Последний альбом Симдок, выпущенный спустя две недели после её смерти, приобрел беспрецедентный успех — было продано более 100 тысяч копий».

Про них еще есть дорама 2018 года «Хвала смерти» / «Гимн смерти»