Когда трубку извлекли наружу, Мёнджун сразу вспомнила инопланетян, изрыгающих чужеродных существ вместе со слюной. Наверное, именно такие ощущения, если откладывать яйца через горло. Там, где прошёл зонд, всё саднило даже под анестезией.

Пока Мёнджун вынимала загубник и вытирала слюну, врачи, тихо перешёптывавшиеся между собой, вдруг расступились, будто воды Красного моря перед Моисеем. Профессор вышел из кабинета, и врачи, столпившиеся вокруг, тоже один за другим покинули помещение. Рядом осталась только техник — она вытащила несколько салфеток, подала ей, а потом просто сунула в руки всю коробку.

Вытирая лицо, Мёнджун тяжело выдохнула. Бесконечное исследование наконец закончилось. По ощущениям прошло часа два, но по факту — всего полчаса. Даже теперь, когда всё позади, неприятный осадок не уходил: губы саднили, в желудке всё переворачивалось.

— Вы отлично справились. Многие не выдерживают, просят остановить и приходится всё переделывать, а вы молодец, — сказала техник.

Это вроде как должно было её утешить, но не получилось. Тем более, если вспомнить, что именно Тхэсоп застал её в таком виде. Ах, ну позор же! Пока техник перечисляла, что нужно соблюдать после процедуры, Мёнджун с непроницаемым лицом собрала растрёпанные волосы в хвост. В горле всё ещё стоял ком, будто там застряло гигантское яйцо. Она открыла дверь, тихо охнув, и… встретилась глазами с мужчиной, который будто специально поджидал её.

— Намучилась, — сказал Тхэсоп.

— Ы-ык…

Ли Мёнджун, ну ты даёшь! Мало того, что показала слюни, сопли, слёзы, — теперь ещё и рыгаешь!

— Сегодня будет тяжело. Воздуха наглоталась, так что отрыжка потревожит ещё не раз, — спокойно заметил он.

Мёнджун, смирившись с позором, горько усмехнулась. «Ы-ык», — снова вырвалось у неё.

— Боже, как же стыдно, — пробормотала она, прикрывая ладонями пылающее лицо.

— Это нормально после такой процедуры. Так ты не с простым визитом приходила вчера? — спросил Тхэсоп.

— Не хотела вдаваться в объяснения. Не думала, что мы снова встретимся, — смущённо улыбнулась Мёнджун.

Тхэсоп внимательно посмотрел на неё. Крошечная ямочка, словно след от ногтя, у скулы под глазом; круглый лоб, упрямо изогнутые брови — в этих чертах угадывалась шестнадцатилетняя Мёнджун.

Несмотря на следы прошлого, перед ним была уже не та девочка, круглая и гладкая, словно отшлифованный камешек. Волосы у неё отросли, взгляд стал глубже. Щёки, прежде округлые, приобрели утончённые очертания, линия от плеча к шее стала изящной. Даже сдержанная улыбка была теперь иной. Глядя на изменившуюся Мёнджун, Тхэсоп неловко прокашлялся. Пауза начала казаться затянутой, и она заговорила первой:

— Ты, наверное, занят? Не буду тебя задерживать.

— С утра профессор принимает пациентов, так что я пока свободен. Так ты сестра начальницы отдела Шин Донсон?

— Не родная сестра, двоюродная… точнее, золовка.

— А, понятно.

В этот момент как раз позвонила Донсон.

— Вспомнишь солнце — вот и лучик. Мне пора.

— Ага, хорошо.

— Хотелось бы, чтобы ты забыл всё, что тут происходило, — сказала она, поднося телефон к уху.

— Я уже и не помню, — ответил Тхэсоп.

Мёнджун слегка улыбнулась.

— Алло, онни. Да, только что закончила. Чуть не померла. Почему не сказали, что это за адская пытка? У меня до сих пор горло сжимается. Ах, подождите минутку, я перезвоню. 

Закончив разговор, она обернулась и позвала его.

— Эй, Тхэсоп.

— А?

— Если будет возможность, я бы хотела угостить тебя кофе. Когда тебе удобно?

— Сегодня?

— В любое время.

Она подошла ближе, открыла сумочку, достала кошелёк, вынула из визитницы карточку и протянула ему.

— Позвони. У-уф… ты был прав, в животе будто камень. Ладно, увидимся.

Легко постучав себя кулачком по грудине, она повернулась и, уже набирая номер, пошла прочь.

— Да, онни. Да нет, ничего такого. Просто случайно встретила одноклассника. В той булочной в подземке? Хорошо.

****

PLAN B, Interior Design Group.

Пробежав глазами по визитке, Тхэсоп поднял голову, но Мёнджун уже заворачивала за угол коридора. Он всегда думал, что она продолжает заниматься живописью, а оказалось — работает в сфере интерьера. Она так любила рисовать... Что же случилось? С лёгким недоумением Тхэсоп развернулся и направился в сторону педиатрического отделения.

В ту зиму, когда ему было семнадцать, а Мёнджун в одностороннем порядке разорвала с ним все связи, Тхэсоп серьёзно заболел. После обеда голова раскалывалась так, будто вот-вот треснет, от любого движения мир начинало качать. Шли зимние каникулы, днём он сходил только на дополнительные занятия, а после уроков зашёл с друзьями в читальный зал и по пути съел рамён и токпокки. Похоже, именно это и стало ошибкой. Его сильно проняло, и, дрожа от озноба, он кое-как добрался до ближайшей больницы.

Даже после капельницы и жаропонижающего озноб не проходил. Уже дома малейшее движение отзывалось невыносимой болью в голове, поднять её было невозможно. С трудом он дополз до комнаты матери, постучал и, как только дверь открылась, его вырвало прямо на пороге. Увидев сына, распростёртого на полу, она расплакалась и позвонила Токгю — его отцу.

Опираясь на плечо отца, который, хромая, почти бежал, Тхэсоп кое-как добрался до приёмного покоя университетской больницы. Боль была настолько нестерпимой, что слёзы катились градом.

— Почему ты плачешь? А? Тхэсопчик, сильно больно? Где именно болит, сынок? — растерянно спрашивал отец.

— Что с тобой? — вторила мать, её голос дрожал от беспомощности. — Что-то не то съел?

На их взволнованные, полные тревоги вопросы он лишь мотал головой: «Нет, всё в порядке». Слёзы текли помимо воли, не от обиды, не от страха — просто потому что боль была нестерпимой.

После множества обследований ему поставили менингит. Врачи велели готовиться к госпитализации, и отец помчался домой собирать одеяло и сменное бельё. Когда он вернулся, дрожа от холода, на его плечах таяли хлопья мокрого снега. Тхэсоп, с трудом приоткрыв веки, посмотрел в окно: с неба падало что-то неясное, похожее на снегодождь, — резкие порывы ветра хлестали этим месивом по стеклу.

Может, я заболел от обиды, оттого что мне так горько? — подумал Тхэсоп и медленно погрузился в забытьё.

Жар был таким сильным, что сознание меркло, и в памяти остались лишь обрывки. Состояние было странным — вроде бы он бодрствовал, а вроде бы и засыпал. Доносились отрывки разговора матери с отцом, но, едва собираясь открыть рот, чтобы ответить, он снова проваливался в сон.

— Если с Тхэсопом что-то случится — это всё из-за тебя, — говорила мать.

— Учёба, учёба… Я ему и так всё приготовил, чтобы он мог жить без забот, зачем ему эта учёба? Эх! Выйдет в мир и увидит, что толку от этих книжек никакого, — слышал он причитания отца.

— Возвращайся к себе домой. Оставь нас в покое.

— И куда это я должен уйти? Зачем мне к той, что из дома сбежала и меня с детьми бросила? Сколько раз повторять: мой дом там, где хозяйка есть. Я слышал, ей недолго осталось — видать, узнала, что умирает, и захотела детей увидеть. Пришла в мать поиграть напоследок. Что я мог поделать?

— Не знаю. Но всё, что с Тхэсопом случилось, — из-за тебя, Токгю.

— Посмотрите, у него опять жар. Почему эта проклятая температура не спадает? — обратился он к кому-то из персонала.

Подошла медсестра, поставила капельницу с жаропонижающим. Отец провёл ладонью по его лбу. Шершавые, мозолистые пальцы были такими прохладными и приятными.

— Моё золотце, дитя моё бесценное… Не болей. Что ж ты так мучаешься, а? Это я виноват. Из-за меня у тебя всё внутри перевернулось, да? Так ведь? Сынок, в жизни не всегда получается, как сердце хочет. Твои брат с сёстрами злятся не потому, что ты им противен. Ты же сам понимаешь — они просто с ума сходят от того, что мать их неизлечимо больна. Енсук ведь говорила, что хочет видеть её на свадьбе. У тебя хоть мама рядом есть, а им всю жизнь не хватало материнской ласки.

****

Надо было раньше всё объяснить Мёнджун. Сказать, что слухи, которые ходят про мою семью, — ложь. Люди ведь всегда охотнее верят интересной лжи, чем скучной правде. Если бы я тогда сказал — Мёнджун бы не возненавидела меня. С этой мыслью Тхэсоп снова погрузился в сон.

То лето, когда они внезапно переехали в другой район, было удушающим и для Тхэсопа. Биологическая мать его брата и сестёр, женщина, для которой даже подходящего обращения не находилось, внезапно вернулась домой с раком последней стадии. После этого брат завёл разговор о наследстве и имущественных правах.

Младшая сестра, Енсук, готовившаяся к свадьбе, заявила, что не может посадить на церемонии молодую мачеху при живой матери. Она не хочет, чтобы родня жениха видела всю эту неразбериху. На её крик отец взорвался: «Это так ты ведёшь себя с женщиной, которая ради вас даже брак со мной не зарегистрировала?!»

Тем летом семнадцатилетний Тхэсоп через закрытую дверь слышал слишком многое, чего ребёнку слышать не следовало.

Всё-таки страшно было смотреть, как люди, которых он считал семьёй, к которым успел привязаться, вдруг резко меняются и ставят между собой и им жёсткую черту. Бесила и отцовская мягкотелость — из-за этой дурацкой привязанности он не мог ни принять окончательное решение, ни занять твёрдую позицию. Ему было невыносимо смотреть на старшую сестру с мужем, у которых глаза загорелись при слове «наследство»; раздражал брат, твердивший, что хочет, чтобы мать, которая сама же их бросила, жила с ними в одном доме, и младшая сестра, которая заявила, что будет лучше, если на свадьбу придёт только Тхэсоп.

Когда его мать услышала слухи, — мол, она связалась с Токгю только ради денег, она сама настояла на том, что не будет оформлять официальные отношения. Так она хотела показать, что не претендует на наследство детей от первого брака. Тхэсоп прекрасно об этом знал, поэтому ненавидел брата за то, что он кричал: «Всё равно можно расписаться в любой момент — что же тогда будет с нами?»

И тогда Тхэсоп сказал матери: «Пойдём отсюда вдвоём. Ты всё равно официально не замужем. Мне противно выслушивать эту грязь. Пусть считают, что нас нет, и живут как хотят». Так они и сказали родственникам и, собрав вещи, вышли из дома.

Чёртовы деньги. Только о них и думают.

Он хотел проучить брата и сестёр, трясущихся за отцовское наследство. Доказать: и без этих грошей он прекрасно проживёт. Сам, своим трудом, вырастет достойным человеком, каким они не смогут стать даже в мечтах.

Смутное желание стать врачом жило в нём давно, но только тогда оно превратилось в настоящую цель. С того дня он впервые по-настоящему сел за книги, чтобы поступить в медицинский университет.

****

Лекарства наконец начали действовать: жар спал, головокружение понемногу утихало. Но врачи сказали, что при менингите нужно соблюдать постельный режим, и Тхэсоп, не двигаясь, смотрел в окно палаты на снежную бурю.

Он ни словом не обмолвился с отцом, но ел принесённую им кашу, пил воду, которую отец подавал, поддерживая его руку, чтобы не пролить. Когда во сне поворачивался, плечом натыкался на согнутую спину отца, задремавшего, привалившись к кровати. А потом, глядя, как он с подносом в руках выходит из палаты, Тхэсоп молча смотрел ему вслед.

— Мама пришла, — сказал он на четвёртый день болезни, впервые за всё это время обращаясь к отцу. — Можешь идти. Приведи себя в порядок, от тебя потом пахнет.

— Ага, ага. Сейчас, — улыбнулся Токгю, наспех протираясь мокрым полотенцем.

В ту ночь, когда отец, помывшись, вернулся и заснул, громко посапывая, Тхэсоп не мог сомкнуть глаз. Слишком долго пролежал днём, и сон не шёл. Он смотрел на замёрзшее окно и думал о Мёнджун. В горле стоял ком — как будто он поперхнулся варёным яйцом.

Обычно Мёнджун сохраняла безразличное выражение лица, но стоило ей слегка улыбнуться — и от неё невозможно было отвести взгляд. Хотелось говорить с ней снова и снова, голова сама поворачивалась в её сторону. Стоило взглядам пересечься — и где-то под рёбрами отзывалось глухим гулом. 

Он хотел вспомнить, как она улыбалась, но не смог. Вместо этого всплыли другие образы: Мёнджун, бродящая на ледяном ветру без пальто, её прямая спина, и злые, ранящие слова, которыми она бросалась, словно хотела, чтобы он тоже страдал. И покрасневшие от слёз глаза.

Он злился, что она всё решила сама, не захотела даже выслушать его. Злился и на уязвлённую гордость… но всё равно думал: Я уже болею вместо тебя, так хоть ты не болей.

Не болей.

Той зимой семнадцатилетний Тхэсоп желал этого всем сердцем.