Мама вернулась из монастыря. Лицо у неё заметно посветлело.

Время шло. Мёнджун периодически ловила взгляды Тхэсопа на уроках и переменах.

Одним осенним воскресным утром раздался звонок — на экране высветилось имя Тхэсопа. Он предложил ненадолго встретиться.

Они договорились, что он будет ждать у ворот Чхонджуского университета. На нём были клетчатая рубашка и джинсы. Тхэсоп предложил пообедать и повёл Мёнджун в пиццерию. Ребята ели пиццу, чувствуя некоторую неловкость. На выходе Тхэсоп сказал, что хочет купить кепку, и попросил помочь с выбором. Девушка ещё не успела ответить, как он добавил:

— Ты же рисуешь. Значит, глаз намётан.

В магазине висело множество кепок. После его слов про «намётанный глаз» выбирать стало только сложнее. Всё же, подумав, Мёнджун предложила ему тёмно-синюю бейсболку с красной буквой «B». Позже она узнала, что это была кепка «Бостон Ред Сокс». Раскручивая её на пальце, Тхэсоп спросил:

— Хочешь сыграть в бейсбол?

Недалеко от заднего входа в Чхонджуский университет находился бейсбольный тренировочный зал. Нужно было бросить монетку — тогда из ограждения, затянутого зелёной сеткой, вылетал мяч, который следовало отбить. Тхэсоп из десяти ударов попал по семи. Мёнджун не справилась ни с одним.

— Почему не получается?

Он посмотрел на неё с видом «ну разве не ясно» и стал показывать, как правильно держать биту. Мяч снова полетел, и Мёнджун зажмурилась.

— Дурочка, с закрытыми глазами никогда не попадёшь. Смотри прямо.

Мёнджун послушно распахнула глаза, замахнулась — и раздался звонкий «тынг!». Мяч весело отлетел в сторону. Она расхохоталась, и Тхэсоп тоже рассмеялся. Когда смех стих, он почему-то ещё долго смотрел на неё.

— Я собираюсь поступать в мед, — сказал он вдруг.

От такой неожиданности Мёнджун опешила. Это казалось невозможным. Тхэсоп был в классе где-то на пятом месте, в школьном рейтинге — примерно в первой сотне. С такими баллами трудно поступить даже в столичный университет. А уж в мед — тем более: туда с трудом проходят даже лучшие ученики школе.

— А ты ведь собралась на художественный факультет? — спросил он.

Мёнджун кивнула.

— Вот поступлю, тогда… — парень не договорил и натянул кепку на глаза.

— Тогда что? — спросила Мёнджун.

Тхэсоп лишь улыбнулся в ответ.

В ту ночь Мёнджун долго ворочалась без сна. Криво усмехнулась про себя и тут же плотно сжала губы. «Вот поступлю, тогда…» С какой стати он так уверен? Медицинский… Неужели думает, что это так просто? Но назвать это бахвальством не получалось — парень говорил слишком серьёзно, и смеяться стало как-то неловко. Что же он хотел сказать? Мёнджун представила, как они с Тхэсопом встречаются на зелёном газоне университетского двора, и уткнулась лицом в подушку.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Во время обеденной перемены мальчишки играли в футбол. Девочки либо толпились у окон, наблюдая за игрой, либо сидели на местах и болтали. Мёнджун, разбирая вещи в шкафчике, украдкой взглянула в окно. Из всей этой суетливой толпы она видела только Тхэсопа — его фигура выделялась особенно чётко. Впервые ей захотелось нарисовать, как он стремительно бежит под осенним солнцем.

Попросить у него фотографию она не решалась, поэтому когда он смотрел в сторону, внимательно запоминала каждую черту. Чаще всего видела профиль: плавную линию лба, слегка выступающие надбровные дуги, складку века только на одном глазу. Правый, с открытым веком, казался больше; левый, с припухлой складкой, — чуть меньше. Эта лёгкая асимметрия придавала лицу странную, завораживающую гармонию.

В его глазах одновременно жили озорство и серьёзность, пыл и холод, свет и тень.

Мёнджун брала кисть и намечала контур, но раз за разом сминала лист — никак не удавалось передать этот взгляд. Прямой, ясный, устремлённый на неё — как воплотить его? Она снова и снова подносила кисть к бумаге, чтобы в итоге лишь вздохнуть и накрыть набросок чистым листом.

Глубокой ночью, уже собравшись лечь, Мёнджун снова поднялась и взяла кисть. На бумаге проступил его силуэт: широкие плечи, высокий рост, джинсы, клетчатая рубашка и тёмно-синяя кепка, надвинутая почти до самых глаз. Таким она запомнила Тхэсопа со спины.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

На промежуточных экзаменах второго семестра Тхэсоп оказался первым. В общем школьном рейтинге — девятым. В день объявления результатов все дети были поражены. Сам Тхэсоп только ухмыльнулся, будто удивляться тут нечему. Его походка, спокойная и уверенная, жест V, — всё оставалось по-прежнему. И лишь одной Мёнджун было известно, что, проходя мимо, он на мгновение провёл левой рукой по её парте.

Когда деревья окончательно оголились и улицы погрузились в уныние, звонки от отца участились. Мать, едва обретшая душевное равновесие, снова стала срываться. Она повышала голос, забыв, что в комнате дед и Мёнджун. Её голос становился металлическим, надтреснутым:

— Как у тебя язык поворачивается просить прощения?! Как «извини» слетает с твоих губ так запросто?! «Развестись»? И кому от этого станет легче?!

Порой она истерически смеялась. 

— Для моего же блага? Откуда в тебе столько наглости?! Кто дал тебе право?! Ты ведь просто хочешь сойтись с той тварью, да?!

Её крик переходил в сплошное проклятие.

— До самой смерти не отпущу. Если нужно — сломаюсь, разобьюсь вдребезги, лишь бы тебе гореть в аду! Ты хоть понимаешь, что ты разрушил? Ты был мной. Ты был мной! Как ты посмел… Как ты посмел — со мной…

Ту-ту-ту-ту… Мама прижимала к груди оборванную трубку и рыдала. За окном выл ветер, у-у-у-у.

Мёнджун понимала маму. И не понимала.

Отец виноват, мама — жертва. Вся вина лежит на нём.

Но в то же время она думала, что и в материнской жертве была своя глупость. Нелепо ставить на другого человека всё, что у тебя есть. Муж и ребёнок, в конце концов, это другие люди. Ты — это не я.

Она усвоила урок: отношения, ради которых жертвуешь всем, могут в один миг обратиться в ничто от единственного предательства — и обесценить всё, что ты отдала.

В тот день, когда ветер стал особенно ледяным, мать снова уехала — на этот раз на практику «очищения ума», о которой узнала из листовки, приклеенной к забору. Та обитель где-то в отрогах Каясан называла себя местом, где «освобождают сердце». После короткого звонка «я доехала» она пропала.

Каждое утро перед школой Мёнджун просила дедушку и женщину, помогавшую по дому: если мама позвонит, обязательно пусть перезвонит ей. Она ждала и ждала, но звонка всё не было. Прошла неделя, прежде чем телефон наконец зазвонил. 

— Как ты? — спросила мама.

— Как ты думаешь?! — сорвалась Мёнджун.

— Прости. Я дала обет молчания.

От этого «прости» яростный гнев внутри неё начал угасать.

— И что ты там делала с закрытым ртом? — пробурчала она.

— Умирала. Каждый день, — ответила мама.

Она рассказала, что сидела одна в маленькой комнате и каждый день «убивала себя». Закрывала глаза и представляла, как огромная раскалённая железная плита с оглушительным грохотом обрушивается, стирая её в ничто. «С каждым ударом исчезал отец, ты, дедушка, наш дом в Сегомджоне — всё. После этого не должно было остаться ничего — ни мира, ни меня, ни тебя. Вообще ничего».

Но, призналась она, некоторые вещи не исчезают так просто, и это невыносимо тяжело. Как бы ни обрушивала она на себя эту раскалённую плиту, кое-что снова и снова оживает, причиняя боль. «Хотя, кажется, со временем всё понемногу бледнеет», — добавила она.

Девушка тревожно спросила, не секта ли это. Мать ответила, что даже если секта — ей всё равно. И, как ни волновалась Мёнджун, она думала так же. Секта или нет — неважно. Лишь бы мама смогла сбросить с себя эту тяжесть — ненависть, привязанность, сожаление и раны.

— А ты как? У тебя всё хорошо? — спросила мама.

В горле у Мёнджун встал ком, но она заставила себя ответить бодро:

— Я в порядке. Ем нормально. 

Голос матери донёсся откуда-то из-за гор Каясан:

— Моя Мёнджун совсем взрослая стала. Спасибо тебе.

— Не за что, — бодро откликнулась она, но в груди застыл тугой, круглый шар.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Мёнджун постепенно привыкала к отсутствию мамы — так же, как привыкала и к жизни в Чхонджу. Единственная по-настоящему городская улица, удон и чачжанмён в старой кондитерской перестали казаться чужими. Закруглённые переулки Уамдона уже не ощущались такими далёкими, а магазинчик у большой дороги стал почти родным.

У неё появились подруги, с которыми она заметно сблизилась. По вечерам они гурьбой ходили ужинать в школу по абонементу в закусочную, потом усаживались в углу книжного проката и читали мангу. В канцтоварах вместе выбирали фломастеры, обменивались романами. На утренней самоподготовке Мёнджун в спешке доделывала математику: то списывала у соседки, то давала списать сама, не без тайного удовольствия.

После обеда они покупали тёплый кофе в банке и садились рядом на скамье под глицинией. Смотрели, как по земле катаются сухие листья, болтали. Разговоры были в основном ни о чём, но от этого не менее смешные; даже если было не смешно — всё равно смеялись. Очередная пустяковая история завершалась взрывом смеха, который постепенно стихал. И в этот миг Мёнджун ловила себя на мысли, похожей на вздох.

Как мирно. И как странно. С тех событий прошло меньше года, а я уже живу так, будто это случилось не со мной. 

Мёнджун чувствовала, что её повседневность похожа на тонкий слой льда: на нём она ест, спит, смеётся, слушает музыку, рисует. Подо льдом по-прежнему бурлят невыразимые словами эмоции, но эта хрупкая корка отделяет её от них, не давая смешаться.

Пусть так и останется.

Школа была спасением. Со звуком «дрррык» раздвижная дверь класса впускала её в другой мир. Для Мёнджун это стало своего рода утешением — словно цветник, заботливо выращенный на тонком льду.

Мир, где не было ни мамы, ни папы, ни дедушки. Мир, в котором существовала только она.

Ей нравились одноклассники, которые ничего не знали; нравились разговоры о школьных обедах и любимых айдолах. Нравились дни, когда всё вращалось вокруг оценок.

Нравилось ловить взгляд Тхэсопа, видеть вспышку уведомления на телефоне, чувствовать, как от одного его «спокойной ночи» в груди сжимается и засыпается с улыбкой.

Если так будет продолжаться каждый день — может, лёд станет толще? Тогда, наверное, жить на нём будет легче. Придёт день, когда этот лёд станет таким же прочным, как земля, и жизнь на нём ничем не будет отличаться от обычной.

Так Мёнджун постепенно понимала, что повседневность и печаль могут сосуществовать.

Если вспомнить, что они с Тхэсопом вообще делали в школе в то время, — по сути, ничего. Разве что, когда ей вдруг казалось, что кто-то тянет её сзади за хвост, она оборачивалась — и их взгляды встречались. Или когда Мёнджун доставала из шкафчика учебник, Тхэсоп тоже вытаскивал свой и молча удалялся. Иногда они одновременно надевали обувь в прихожей, случайно сталкивались в буфете или оказывались в одной и той же закусочной. И всё — не больше того.

Днём они не обменивались ни словом. Но ночью всё было немного иначе. Ровно в полночь приходило сообщение: «Не спишь?» — два коротких слова. «Нет, ещё нет», — отвечала Мёнджун. Тогда Тхэсоп писал дальше. 

Бывало, спрашивал, как перевести трудный английский отрывок, или объяснял ей запутанную задачу по физике. И стоило лишь представить, что где-то в ночи по ту сторону Тхэсоп тоже сидит над той же книгой или той же задачей, как в груди зажигался свет.

Порой, в конце длинного сообщения, он добавлял: «Подожди немного. Я позвоню».

Несколько секунд в полной тишине — до того, как зазвонит телефон. Несколько секунд самого звонка. И ещё несколько секунд — пока не прозвучит «Алло?» тихим, низким голосом, странно чужим и в то же время до боли знакомым.

На мгновение время начинало дышать.

Прим. пер. чачжанмён — лапша с черным сладким бобовым соусом