Впервые Соль встретила Чонгюна в год, когда в Германии проходил Чемпионат мира по футболу. Она никогда не отличалась хорошей памятью на даты, но эта встреча запомнилась ей по особой причине. В то время пивные вечеринки устраивали часто — кто-нибудь постоянно звал к себе в квартиру «поболеть вместе». Тот день был одним из таких.

Кажется, это была квартира кого-то из студентов Школы бизнеса Стерн при Нью-Йоркском университете — просторная, дорогая. Черноволосые парни, азартно болевшие за свою команду, выглядели почти одинаково: красные футболки, джинсы или хлопковые брюки. В перерывах они вполголоса болтали о семье или учёбе.

На той вечеринке Соль впервые увидела Чонгюна. Он не был ни особенно красив, ни обладал каким-то выдающимся происхождением — она запомнила его лишь потому, что он вёл себя необычайно тихо. Он словно выпадал из шумной, оживлённой компании, задававшей тон всему вечеру, и даже к множеству девушек в комнате не проявлял ни малейшего интереса. С застывшим, неловким выражением лица он просто смотрел в окно и пил пиво.

От кого-то она услышала, что он — сын владельца завода по производству рисоварок и недавно приехал учиться. Этим её знание о нём ограничивалось. Если они пересекались на улице, Соль припоминала его, но не могла вспомнить, откуда именно.

Соль была молода, красива и от природы талантлива. Дочь рано ушедшего гениального художника и женщины, прославившейся дерзкими скандалами, — такое происхождение, да ещё и звание «перспективной молодой художницы», неизменно привлекали к ней множество мужчин, движимых любопытством.

Среди них находились и немолодые господа, готовые стать её спонсорами, чтобы она могла спокойно творить, и режиссёры с начинающими фотографами, которые искали свою музу. Были и разведённые бизнесмены, что вели дела между Кореей и Нью-Йорком, и потомки состоятельных семей, окружённые собственной свитой. Можно было просто выбрать любого. Такая женщина попросту не могла заинтересоваться Чонгюном.

Они встретились вновь два года спустя.

В тот день она рассталась с мужчиной, с которым прожила больше трёх месяцев. Соль узнала, что в Корее у него есть жена и трое детей. Он уверял, будто давно развёлся, что его сердце высохло и что встреча с ней вновь научила его верить в любовь. На деле же у этого «разведённого бизнесмена» оказалась вполне счастливая семья.

Все мужчины были одинаковы. Для них Соль оставалась добычей, которую хотелось покорить, трофеем, рядом с которым приятно постоять. Богатый спонсор, якобы восхищённый её талантом и желавший инвестировать в неё «чисто ради искусства», в итоге тонко намекал на интимную близость. Разведённый бизнесмен оказывался мужем и отцом троих детей. Художники и режиссёры, провозглашавшие её своей музой, едва заглядывали в её тревожный внутренний мир и тут же исчезали. Соль тоже научилась использовать мужчин, принимать их интерес, брать то, что нужно, и уходить. Но и это ей уже осточертело.

После ссоры с бизнесменом она долго бродила без цели и вдруг заметила типичного корейца с выправкой выпускника Лиги плюща. Его лицо показалось знакомым — она уже мельком видела его раньше. Не в её вкусе. В клетчатой рубашке и хлопковых брюках он зашёл в магазин MoMA, вскоре вышел с пакетом в руке и направился во внутренний двор.

Там, в саду, Соль увидела Чонгюна: он сидел за столиком. По обе стороны от него стояли пустые стулья; на одном лежала коробка с простым мобильным подвесом. Соль села на свободный стул напротив и сказала:

— Привет.

Мужчина поднял глаза. В его взгляде читались настороженность и вопрос.

— Вы кореец, да? Не похоже, что турист… студент?

— Вроде того.

— Жарко. Не хотите кофе?

Зрачки мужчины чуть расширились.

***

Мужчину звали Ким Чонгюн. Он сказал, что его отец владеет небольшим бизнесом. Тут Соль смутно вспомнила, что, кажется, уже где-то слышала о нём. Она собиралась всего лишь воспользоваться наивным, неопытным парнем: выпить с ним кофе, поужинать за его счёт. Поэтому и уселась рядом с Чонгюном, звонко рассмеялась над не слишком удачной шуткой, пожала плечами и воткнула вилку в тефтельку, утопающую в соусе. Незаметно склонила голову к его плечу и слегка прижала грудь к его руке. Почувствовав, как Чонгюн смутился и напрягся, Соль стало любопытно. После долгих встреч с прожжёнными прохвостами такая искренняя, растерянная реакция казалась ей освежающе бодрящей.

Наполовину из любопытства, наполовину из злости она соблазнила Чонгюна. В постели он был неумел, но ласков; его прикосновения и взгляд — мягкими, тёплыми. Утром, почесав затылок, он достал сковороду и приготовил завтрак — панкейки, бекон и яичницу. Поливая панкейки кленовым сиропом, он позвал Соль.

Соль взяла вилку. Даже не спросил, люблю ли я сироп. Что за бестактность, — подумала она, прикусив губу. Мужчина, не понимая, почему она молчит, с лёгким волнением сказал:

— Ешь скорее. Ты, наверное, голодна?

От этих простых слов у Соль вдруг сорвалась с языка фраза:

— А давай встречаться?

Давным-давно в её жизни был один мужчина, который для неё готовил. Ли Джинхён — единственный любовник матери, который не ушёл от неё.

Он стал для Соль единственной опорой в Америке, куда они сбежали после того, как их выгнали из дома. Мать, спустив остатки денег, открыла ресторанчик и вскоре забросила его. Всё легло на плечи Джинхёна: грязная работа, управление заведением, забота о Соль.

Мать, не сумевшая изменить своей натуре, завела роман с каким-то дельцом из корейской общины, но Джинхён не оставил её. Человек, по которому сразу было видно, что он никогда не занимался торговлей, в одиночку пытался удержать ресторан на плаву и одновременно присматривал за Соль.

Девушка презирала его — глупца, влюбившегося в её мать из-за внешности и совершившего ту же идиотскую ошибку, что и все прочие мужчины. Но в глубине души считала, что из всех ухажёров матери именно Джинхён был самым достойным.

Он не был похож на тех «дядек», что лишь сували ей мелочь на карманные расходы. Только Джинхён бросил ради них всё. Соль не знала, что творилось у него на душе, но внешне он был воплощением трудолюбия и ответственности — и до самого конца не желал отпускать её мать.

Джинхён был единственным, кто следил, чтобы она поела. Когда она, доведённая до того, что живот прилипал к спине, жевала размокшие в молоке хлопья, он вздыхал и говорил: «Соля, о себе надо заботиться».

После этого он доставал из-под мойки сковородку, жарил бекон и яйца, подрумянивал хлеб и ставил всё это перед ней вместе со стаканом сока. А по выходным обещал сделать её любимый твенджанчиге и яичный рулет.

А поздними вечерами Джинхён — совсем изредка — доставал из кошелька фотографию и подолгу смотрел на неё, как на что-то далёкое и родное. На снимке были женщина и девочка с короткой стрижкой: та, в школьной форме, тянула руку, сложив пальцы буквой «V», и улыбалась в камеру.

Когда она спросила, кто на фотографии, Джинхён ответил — его дочь. Ту, что он оставил в Корее. Её звали Мёнджун. Он сказал, что она тоже любит рисовать. Только не маслом, а в технике восточной живописи. С тех пор Соль иногда ловила себя на мысли: как же ей хотелось бы оказаться той девочкой на снимке. Чтобы эта беззаботная улыбка, этот сияющий взгляд принадлежали именно ей.

Когда мать всё чаще ночевала вне дома, Джинхён неизменно возвращался под утро. Тихо умывался, чистил зубы и потом долго сидел, глядя на ту фотографию. Соль делала вид, что спит, но ей даже не нужно было открывать глаза, чтобы понять, чем он занят.

— Аджосси, вы не спите? — спрашивала она, потирая глаза, будто только что проснулась.

Тогда Джинхён убирал снимок в кошелёк, проводил ладонями по усталому лицу и говорил:

— Досыпай. Скоро в школу.

Но вынести такого Джинхёна не смогла даже мать. «Ты ведь не из-за любви со мной, — кричала она. — Тогда зачем остаёшься? Думаешь, забота о нас — это твоё наказание? Этот твой пустой взгляд просто душит меня. Давай покончим с этим».

Ли Джинхён ушёл на рассвете. Перед уходом он пожарил панкейки с беконом.

Соль не успела с ним попрощаться. Не успела сказать, что тоже начала писать картины в восточном стиле.

Она сдерживала слёзы и молча ела приготовленный Чонгюном завтрак.

— Ешь скорее, — сказал он, поливая панкейки кленовым сиропом. На мгновение его лицо расплылось в тумане, и Соль машинально потянулась к нему рукой.

Конечно, Чонгюн не был Джинхёном. В нём тоже чувствовалась доброта и мягкость, но какая-то неуверенная, неловкая. Он был человеком чувствительным, прямодушным и немного занудным.

Бесчисленное количество раз он задерживался в университете — то из-за конференций, то из-за учебных групп, то просто потому, что сидел в библиотеке допоздна. Он не умел веселиться ни в клубах, ни в барах. Будь он хотя бы богат, это ещё можно было бы как-то принять, но и этим Ким Чонгюн похвастаться не мог. Говорил, у него свой бизнес в Корее, но, судя по всему, не особенно крупный: денег хватало на собственные нужды, но не на те подарки, которые Соль привыкла получать от других мужчин.

Именно тогда по городу поползли слухи: наследник крупного холдинга приехал в Нью-Йорк за дипломом MBA. Соль слышала рассказы тех, кто якобы видел его лично, и вскоре рассталась с Чонгюном.

Она не забыла бросить на прощание: «Ты слишком хорош для меня, оппа».

У того наследника был сводный старший брат — прямой преемник, и сводная сестра, вышедшая замуж за сына владельца группы S. Сам же он считался неисправимым повесой, который натворил столько дел, что его выслали в Нью-Йорк. В тот момент, когда Соль встретила его, между ними вспыхнула искра. В тот же день она переехала в его роскошный пентхаус.

Соль делала всё, чтобы удержать этого мужчину. Приносила завтрак прямо в постель, а пока он ел, стояла на коленях между ног, лаская его с тщательной, почти рабской покорностью. Наполняя рот и играя языком, она беззвучно твердила про себя: «Подними меня. Вытащи из этой тошнотворной жизни».

Но не прошло и ста дней, как мужчина заявил, что устал от неё. Что ему наскучило. Велел ей уйти. Когда Соль, задыхаясь, пыталась объяснить, что всё исправит, что будет стараться, что изменится, он лишь усмехнулся.

— Неужели ты и вправду думала, что я на тебе женюсь? — произнёс он. — Раз уж мы спали вместе, дам тебе искренний совет.

Он сказал это холодно, отчётливо, будто выносил приговор:

Он произнёс это холодно, отчётливо, словно выносил приговор:

— Человек должен знать своё место. А у тебя ничего нет. У нас тоже есть критерии: деньги, слава, власть. Хотя бы что-то одно. Талант? Кому он нужен — разве что на благотворительность пожертвовать. Даже если бы я и захотел выбрать тебя, ты как минимум должна быть из приличной семьи. Сейчас ведь ничего не скрыть: все узнают, как ты вертелась в Нью-Йорке, что ты — дочь женщины, которую выгнали, когда её застукали в роли любовницы. Да, именно так. У тебя, понимаешь ли, дурная кровь.

Он усмехнулся и добавил, как наставник ученице:

— Когда человек слишком высоко задирает голову, шея ломается. Серьёзно, возьмись за ум. Вернись в Корею, найди какого-нибудь сына нувориша, рисуй свои картины и радуйся, что тебя называют «художницей». Это лучший сценарий, который ты можешь себе позволить. А если хочешь жить спокойно — найди старого богатого мужика и живи, как твоя мать, вечно на вторых ролях.

Эти слова ударили в Соль как гром с ясного неба.

В том же году она получила Гран-при на Корейской национальной художественной выставке. Год спустя поступила в аспирантуру художественного факультета Сеульского университета. А ещё через три года столкнулась с Ким Чонгюном в галерее «Маджун».

Он сказал, что зашёл случайно — увидел баннер у входа и решил заглянуть. На нём был безупречный дорогой костюм, а в улыбке, с которой он протянул руку для приветствия, читалась спокойная уверенность, которой раньше в нём не было. «Как-нибудь пообедаем вместе», — предложил он, вручая визитку. На карточке значилось: TP Electronics, отдел стратегического планирования, руководитель команды.

— О, у меня дома тостер вашей фирмы, — сказала Соль. — Это ведь ваша компания, да?

Чонгюн улыбнулся:

— Сломается — звони, приеду, починю.

Он пошутил и засмеялся — тем самым знакомым, мягким смехом, каким когда-то улыбался, жаря ей панкейки, каким говорил о любви, неловко целуя.

«Найди какого-нибудь сына нувориша и живи, рисуя свои картины…» — вспомнила она. 

Спасибо за совет. Кажется, я как раз его нашла.

Соль улыбнулась Чонгюну.