Четырнадцать лет назад Мёнджун было шестнадцать. Она пошла в школу раньше и потому была на год младше одноклассников.

Девушка шла по улице, стараясь не забыть слова дедушки и внимательно вглядываясь в незнакомую дорогу. 

«Садись на автобус № 37 у остановки на большой улице. Когда проедешь спортзал и увидишь башню с часами — выходи на следующей. Просто иди за ребятами в такой же школьной форме».

Это был её первый день в новой школе после переезда из Сеула в Чхончжу, день вступительной церемонии в марте. Во время каникул они оформили документы на перевод. Когда на обратном пути Мёнджун смотрела в окно машины, дедушка сказал, что всё равно всем предстоит познакомиться заново, так что неловкости быть не должно. Но Мёнджун знала, что это не так.

Она покинула район, где родилась и выросла. Там остались друзья, с которыми она ходила в детский сад, начальную и среднюю школу. Не было больше знакомых переулков на вершине холма в Хонындоне. Не было Джихе, которая звала её просто «Джун», и Хёджон, что клеила специальные полоски для двойных век и спрашивала: «Ну как, красиво?». Не было Джиу, с которой они вместе готовились к поступлению в художественную школу. Если бы она не уехала, всё, наверное, осталось бы по-прежнему.

А может быть, и мама осталась бы прежней — той самой мамой из Хонындона, что жила на крутом склоне. Так думала Мёнджун.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

После переезда в Чхонджу мама изменилась.

— Я немного отдохну, — сказала она своему отцу.

Она расстелила постель в маленькой комнате и больше почти не вставала. Казалось, из неё ушла жизнь, оставив лишь пустую оболочку. А иногда и сама эта оболочка выглядела так, будто постепенно сохнет и осыпается, и Мёнджун начинала бояться — дышит ли мама вообще.

Когда становилось страшно, она прикладывала ухо к маминому носу. Если её волосы касались маминой щеки, та вздрагивала и медленно открывала глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но, осознав, что перед ней дочь, мама тихо шептала: «Мёнджун, я ещё немного полежу», — и снова закрывала глаза.

В Сеуле всё было иначе. Тогда мама, пусть и через силу, вставала, готовила еду, гладила Мёнджун одежду. Она молчала, будто забыла все свои привычные нравоучения, но всё так же смачивала расчёску и аккуратно приглаживала волосы дочери, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Вечером развешивала постиранную школьную блузку, а утром тщательно проглаживала её, расправляя складки. Садилась за руль, ездила в супермаркет, готовила ужин, по утрам раздвигала шторы.

Даже когда у ворот стояли репортёры, она делала вид, что всё в порядке. Мама справляется лучше, чем я думала… Как у неё получается? Мёнджун почти поверила в это.

Но после переезда в дом дедушки и бабушки в Чхончжу мама словно оцепенела. Она только и делала что лежала под одеялом или сидела, завернувшись в него с головой.

— Мама. Мам, я пошла в школу, — позвала Мёнджун, заглядывая в комнату.

А в ответ услышала лишь приглушённое:

— Хорошо, иди.

Она больше не говорила: «Ешь фасоль — будешь умнее», не напоминала: «Жуй по пятьдесят раз», не журила: «Не подпирай щёку на уроке».

Мёнджун было больно, но она старалась понять маму, превратившуюся в камень. Понять целиком не получалось, но хотя бы наполовину. А остальную половину — понять со временем.

Маме больно. Папа её предал. Значит, я должна понять. Сейчас ей просто ничего не хочется.

Она старалась, правда. Но каждый раз, когда видела маму, укутанную в одеяло, не могла сдержать подступающую обиду. Если измена отца была равносильна удару молота по темени, то закрытое сердце матери стало иной болью — стеной, перед которой Мёнджун чувствовала себя покинутой и ненужной.

Даже мама оттолкнула её. Просто оставила. Но ведь не одна мама страдала из-за поступка отца — Мёнджун тоже было больно. А у неё, кроме мамы, никого не осталось. И потому это предательство казалось ей особенно горьким: мама, которая говорила, что дочь — самое дорогое в мире, теперь бросила её.

Мама, ну встань же. Заботься обо мне как раньше. Почему ты такая? Что мне теперь делать?

Эти слова подступали к горлу, но она их проглотила, потому что частично всё-таки понимала, что чувствует мама. Ту безысходность, от которой сводит спину; ощущение, будто тебя раздели догола посреди многолюдной площади. Колкие взгляды и перешёптывания за спиной, даже не пытающихся скрыться людей.

Газетные статьи, журналы, новости, интернет-форумы — всюду их разоблачали. Незнакомые люди беспардонно обсуждали их жизнь. Мёнджун знала, что такое унижение и позор. Если ей было так тяжело, то что уж говорить о маме — о женщине, чьи фотографии с замазанными глазами печатали в грязных газетёнках и дешёвых журналах.

Виноват был отец. 

Ни мама, ни Мёнджун ничего плохого не сделали, но их всё равно выставили на посмешище, обнажили перед всеми. Было такое ощущение, что их связали посреди площади — и нельзя ни двинуться, ни скрыться. Прохожие отпускали комментарии, кто-то смотрел с жалостью, кто-то — с презрением.

Мёнджун до сих пор помнила сочувственные, но любопытные взгляды, и тихие, сочащиеся злорадством голоса: 

— Ай-ай-ай, вот ведь беда, что ж это с такой приличной женщиной случилось… 

— А я знала, что так будет. Женщина должна быть мягкой и покладистой. Слишком уж она хваткая — вот муж и устал. А ведь она такая была — ух, какая! Ухаживала за мужем, травы да отвары готовила каждый сезон, старших обходила, кланялась. Говорят, всё сама делала! 

— И дочку-то как растила! С её-то зарплатой госслужащей — гроши ведь, а она и на художку, и на репетиторов наскребла. Ты ж знаешь, без денег в искусство не прорвёшься. Вечно куда-то бегала, переживала, всё контролировала. Я тогда ещё сказала: это плохо кончится. Муж у неё сам ни готовить, ни ребёнком заняться не умеет. Без жены и поесть толком не может. Вот и задушила она его своей заботой. Эх… жалко, конечно.

Мёнджун помнила круглые глаза, заглядывавшие через забор, и голоса, что не уставали шептаться. 

Помнила до боли ясно.

Держать голову прямо и ходить с гордой спиной мама смогла всего день-два. Потом появились журналисты, телефон звонил без конца. Когда телефонный звонок раздался особенно настойчиво, она схватила трубку и крикнула: «Мой муж не такой человек!»

Голос её надрывался от боли. Мама уже тогда начала медленно разрушаться изнутри. Но Мёнджун, выросшая в заботе и нежности, была всего лишь подростком и не могла понять, что творилось у неё на сердце.

— Попался — значит, так ему и надо. Дурак, — бросил дядя. — Такое сплошь и рядом бывает. Ты пойми и отпусти. Разве среди мужчин, особенно таких, как твой муж, кто-нибудь верен только жене? 

Он пытался утешить сестру избитыми словами, но потом сам вспыхнул, стукнул себя кулаком по груди и взорвался: 

— Как он мог так поступить! С тобой, с нашей семьёй! Разводись, не держись за него. Раз ему ничего не нужно — пошёл он. В сточной канаве ему самое место. Ты ведь приютила этого нищего выпускника, без гроша за душой, кормила, поила, поставила на ноги — а он, неблагодарная тварь, отплатил вот так! Разве ты не отказалась от всех предложений, лишь бы быть с ним? Разве не бросила хорошее место учительницы, чтобы поддерживать его? Разве не помогал вам отец — и деньгами, и всем, чем мог? Мерзавец, неблагодарная сволочь!

Сквозь дверь доносился гневный голос дяди, и у Мёнджун всё внутри сжималось. В тот день она готовилась к вступительным экзаменам в художественную школу. Девочка сидела перед чистым листом рисовальной бумаги, прижимая ладонью яблоко и банан, которые нужно было нарисовать, но рука дрожала так, что она не могла вывести ни одной линии.

Почему папа так поступил? Как он мог?

Она знала только одно: отец оказался втянут в скандал, прогремевший на всю страну. Он изменял маме с женщиной, о которой теперь писали все газеты. Остального Мёнджун не знала — и знать не хотела. Одно было ясно: отец бросил и маму, и её.

Если собрать воедино всё, что стало известно много лет спустя, то картина складывалась такая: во время расследования тайных средств одной крупной корпорации выяснилось, что в деле замешана директор известного национального музея. Эта женщина несколько дней подряд не сходила с экранов телевизоров, до тех пор, пока прокуратура не обнародовала коробку, изъятую при обыске. Внутри лежали аккуратно сложенные письма от разных адресатов.

Эта женщина была вдовой гениального художника, любовницей председателя того крупного концерна и тайной возлюбленной высокопоставленного чиновника — по совместительству отца Мёнджун.

В письмах отец называл её «моя Каин», «моя прекрасная женщина».

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

— Говорят, у твоего отца любовница!

Зимой, в третьем классе средней школы, Мёнджун, услышав это прямо в лицо, вцепилась однокласснице в волосы, и они подрались. Даже когда потом учитель отхлестал её по икрам, она не проронила ни слезинки. Но стоило вернуться домой и увидеть лицо матери — разрыдалась навзрыд. 

После этого дядя сказал маме:

— Поезжай в Чхонджу.

— А… а он? Что будет с ним? 

Мама бормотала это себе под нос, а дядя сказал, чтобы она пришла в себя.

— У девочки экзамены впереди. Ей надо в художественную школу поступать, — говорил он, обращаясь к маме, что всё повторяла одно и то же, глядя в пол. 

Тогда дядя попытался убедить её хотя бы отправить дочь в Чхонджу. Мёнджун стояла рядом и рыдала, пока не выбилась из сил. Она швыряла всё, что попадалось под руку; кричала, что не хочет идти в школу; что им троим — маме, отцу и ей — лучше умереть. 

Через несколько дней пришло письмо на имя отца. Внутри лежал какой-то белый документ, а к нему приклеен стикер с тремя словами, написанными женским почерком: «Мне нет оправдания».

Мама долго сидела неподвижно, глядя на этот конверт. Так прошла ночь, и когда наступило утро, она позвала брата.

— Я поеду, оппа… — тихо сказала она.

Так мама превратилась в камень.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Дом дедушки в Чхонджу стоял у подножия горы Уамсан. Там был большой двор, высокие ворота. В дедушкиной библиотеке стояли книги всех видов — от старинных изданий до журналов. А ещё — низкий столик, куда хорошо падал свет. Дедушка сидел за этим столиком, читал газеты и книги, играл в го.

Иногда он поднимал голову и через открытую дверь украдкой смотрел на комнату, где находилась мама, но к закрытой двери не подходил и не стучал.

Сидящей в углу гостиной внучке он говорил: «Время лечит. Иди-ка, помоги дедушке немного. Глаза уже плохо видят, почитай мне книгу».

Мёнджун читала ему вслух под мягким зимним солнцем — газетные передовицы, старые короткие рассказы, поэтические сборники, написанные вертикальной вязью. Иногда, читая по одной строчке, она чувствовала, как реальность отдаляется. Когда попадались стихи, наполовину написанные китайскими иероглифами, она читала только частицы и окончания, которые могла. И тогда дедушка читал вслух иероглифы, а Мёнджун — редкие вкрапления корейских слов между ними.

«Зимняя ночь,

И сердце, в котором остался лишь пепел,

Под зимним солнцем Мёнджун читала стихотворение Юн Донджу. Дойдя до этих шести слов — «сердце, в котором остался лишь пепел», — не сдержала слёз.

После чтения дедушка неизменно говорил, что Мёнджун выросла доброй и правильной девочкой, а потом спрашивал, сможет ли она подождать, пока мама поправится. Говорил, что ей нужно время. Мёнджун обещала, что будет ждать, поэтому молча прожила множество тихих, выжидательных дней — но и тех, когда она раздражалась по пустякам, тоже было немало.

Таким был и тот день, когда она впервые пошла в новую старшую школу. 

Был день вступительной церемонии. Она не знала дороги, у неё не было ни одного друга, а мама даже не пошевелилась. После трёх лет, проведённых в художественной студии, Мёнджун так и не смогла сдать экзамен в художественную школу и теперь должна была идти в обычную, гуманитарную, в чужом городе. Жизнь казалась ей жалкой. Джиу, с которой они вместе занимались, наверняка поступила туда, куда мечтали обе.

Всё было не так. Не нравился рюкзак, который купил дедушка. Раздражали волосы, которые никак не завивались в мягкие кольца, как тогда, когда их укладывала мама. Пугала мысль, что придётся привыкать к новому месту. И тревожило, что вдруг кто-то узнает её. 

Поэтому Мёнджун долго сидела на незнакомой автобусной остановке.

Пока автобус № 37 приходил, уходил, и снова приходил.

****

Небольшая бригада, если надо: После окончания средней школы все подают документы в новую школу — старшую, классы формируются заново, и большинство детей не знают друг друга. Ученики выбирают старшую школу в зависимости от оценок, экзаменов, района и типа школы (обычная, специализированная, художественная, научная, языковая и т. д.). В Корее учебный год начинается не 1 сентября, а в начале марта. Школьники приходят в форме, собираются в актовом зале, звучит гимн, директор и классные руководители произносят приветственные речи.