— Уже пришёл?

На приветственный возглас матери Чонгюн лишь кивнул. Она громко спросила, хочет ли он поесть, но мужчина молча поднялся по лестнице.

«Ну хоть что-нибудь?» — донёсся снизу голос, но он захлопнул дверь комнаты, отрезая все звуки. Швырнул портфель и пальто на стол и тяжко рухнул на диван. Провёл руками по лицу и закрыл глаза. Темнота. Прямо как в зрачках Мёнджун.

В тот миг, когда всё с грохотом рухнуло, её взгляд вонзился в него особенно глубоко. После пронёсшейся бури остались одни развалины. С ней всё будет в порядке? Правильно ли я поступил, отпустив её вот так?

Звучит нелепо, но он никогда не думал, что может потерять Мёнджун. Не собирался отпускать и Соль. Он предполагал, что если кто-то и уйдёт первым, то это будет Соль — ведь их связь держалась на чувствах. А для него, человека, обречённого продолжить семейное дело, любовь никогда не была приоритетом.

Той, без кого сходишь с ума, кого хочешь удержать ложью и отговорками, по ком тоскуешь, — была Соль. Именно из-за неё он и довёл всё до такого. Но парадоксально: именно поэтому Чонгюн считал, что их связь обречена быть недолгой. Возможно, именно потому, что он ни разу не мечтал о вечности, чувства к ней казались ему ещё более нежными.

Вспомнилось детство. Мёнджун, играя в парикмахерскую, отхватила ножницами целую прядь его волос. Мать отругала её, и он, заступился: «Я сам попросил подстричь».

В тот день, когда узнал, что отец Мёнджун уехал из страны, он выкроил выходные и поехал в Чхонджу. Холодной осенью они ели гречневую лапшу, жевали тягучие рисовые лепёшки и говорили о пустяках — о том, как он провалил пробный экзамен, хотя вступительные уже на носу. «Оппа, держись», — сказала она, глядя на кружащиеся листья. «Да как-нибудь справлюсь», — ответил он.

Вот такими они были. Не утешали друг друга пафосными речами, не вели откровенных бесед, но прекрасно понимали друг друга. Она знала, что он, несмотря на плотный график репетиторств и учёбы, приехал ради неё. А он знал, как Мёнджун, глотая слёзы, пытается прожевать боль, от которой перехватывает горло.

Поэтому, думая о ней, он не испытывал жалости или сожаления. Ему было за неё не по себе, но это никогда не было снисходительной жалостью. Как не жалеешь собственную порезанную руку. Мёнджун была для него чем-то таким же: стоит обработать рану и беречь её — и всё заживёт. Даже если останется шрам — в нём не было ничего отталкивающего.

Когда же Мёнджун, которую я всегда считал роднёй, стала тяготить меня? Когда наши встречи начали казаться обременительными? С того дня, как из дружных брата и сестры мы превратились в возлюбленных? Или с тех пор, как отец, в шутку или всерьёз, заявил: «Если ты не справишься, передам всё Мёнджун и внуку, которого она родит»? А может этот холодный ком поселился во мне с того момента, как я впустил в своё сердце Соль?

Чонгюн открыл глаза и неподвижно уставился в потолок. Перед ним поочерёдно всплывали лица отца и матери. Что им сказать? С чего начать разговор? Мысль об этом пугала.

Мёнджун — это не просто Мёнджун. Она — итог связи, тянущейся через три поколения, и в то же время её новое начало. Он никогда не забудет выражение лица отца, когда сообщил, что они с ней пара. Тот улыбался до ушей и сказал, что это, пожалуй, единственное стоящее, что сын сделал в жизни.

Сейчас их семье принадлежали лишь проценты — около трёх от Мёнджун и два от её дяди. Но много лет назад её семья была одним из крупнейших акционеров, сравнимым с семьёй владельцев.

Во время кризиса IMF (1) именно поддержка семьи Мёнджун спасла компанию от краха. Эти узы нельзя разрушить вот так. Их отношения — не просто поверхностная помолвка или мимолётный роман. Это связи с историей и весом. Даже если свадьбы не будет, нельзя допускать такого унижения.

Пора заканчивать с Соль.

Чонгюн закрыл лицо ладонями. Перед ним стояла тьма. Одна мысль о том, что он может потерять Соль, рвала душу. Но мысль о разрыве с Мёнджун и всем, что с ней связано, пугала ещё больше. Как и всегда, им двигало не желание и не страсть, а страх.

Когда рассветёт, она немного успокоится… и надо будет встретиться. Так думал Чонгюн, лежа в темноте.

*****

Когда раздался звонок домофона, она безучастно смотрела в окно. Вид был небогатый: несколько низких домов напротив и высокие платаны перед ними. Ветер срывал листья, они падали, скапливались на плитке, потом снова взмывали вверх. Она смотрела на это, не чувствуя ничего.

Пустая, как вычищенная коробка, просто существовала и пребывала в таком состоянии со вчерашнего вечера. Добравшись домой, она доволокла своё опустошённое тело под горячий душ, открыла холодильник, выпила воды. Потом села на диван, сидела, пока не заснула, проснулась в той же позе и уставилась в окно.

Раздался звонок.

Дважды. Трижды. Четырежды.

Мёнджун перевела взгляд на часы на стене. Два часа дня. Опустила глаза на монитор домофона — знакомое лицо. Звонок то стихал, то раздавался снова, но она не двигалась. Что-то подступало к горлу, и она снова отвернулась к окну. Крупные, высохшие листья, готовые рассыпаться от прикосновения, перекатывались по дороге. Их швыряло под колёса, они взмывали, падали и под ногами прохожих теряли форму.

— Мёнджун. Ли Мёнджун.

Послышался гулкий стук в дверь и голос Чонгюна. Ещё раз — глухо, настойчиво. Потом громче: он звал её по имени. Из соседней квартиры выглянул сосед и спросил, что случилось. Только тогда она заставила себя подняться.

— Ты здесь… — сказал Чонгюн с облегчением, когда дверь открылась.

Мёнджун разжала пересохшие губы. Голос, прорвавшийся наружу, был чужим, металлическим.

— Уходи.

Сказав единственное слово, она вернулась на диван. Чонгюн толкнул дверь, вошёл и снял обувь.

— Ты ела? Я купил тебе кашу и сикхе (2). Попросил, чтобы положили побольше твоей любимой камбалы вприкуску.

Он поставил пакет на стол. Когда открыл пластиковый контейнер, по комнате сразу распространился сладковатый запах каши. От запаха, пронзившего пустой желудок, подступила тошнота.

— Поспала хоть немного?

Она молча посмотрела на наглого человека, который вёл себя так, словно ничего не случилось. Чонгюн горько усмехнулся.

— Ладно, глупый вопрос, — пробормотал он почти себе под нос, отодвинул стул и сёл напротив. — Давай не будем расставаться. Не из-за такого. 

Мёнджун невольно усмехнулась.

— Я никогда не думал о том, чтобы расстаться с тобой, — продолжил он. — Знаю, звучит глупо. После того как О Джэён всё узнала, я был сам не свой. И вчера тоже… Нёс какую-то чушь, лишь бы выкрутиться. Но не потому, что боялся потерять её. Я боялся потерять тебя.

Чонгюн замолчал и посмотрел на Мёнджун, которая всё так же молча смотрела в окно. Глядя на её затылок, он судорожно сглотнул и продолжил.

— Мы познакомились в Нью-Йорке. Недолго встречались, но я полностью потерял голову. Она была моей первой любовью. Вращалась в кругах, где я был никем. После расставания я долго не мог прийти в себя. А потом вернулся в Корею и думал, что больше никогда её не увижу. Но тем летом, когда ты уехала во Вьетнам, мы случайно пересеклись.

Мёнджун не отвечала. Сложно было понять, слушает ли она, но Чонгюн говорил дальше.

— Вчера я всё обдумал. Ты сказала, что мне на тебя наплевать… Это не так. Я просто не хотел ковыряться в твоих ранах. Думал, что могу как-то иначе поддержать тебя, не лезть в самую глубь. А о Соль… Я не пытался её узнавать. Потому что для меня она так и осталась той самой первой любовью из Нью-Йорка. Каждый раз, когда мы ужинали или пили кофе тайком, мне было муторно. Я всегда думал, что пора заканчивать. Каждая встреча должна была стать последней. Поэтому… я и не хотел знать о ней больше. Так проще — встречаться, когда нужно, и… просто получать от этого удовольствие. Ну, мне так казалось. И да, прозвучит как оправдание, но… она сама не любила говорить о себе. И никогда не спрашивала обо мне. А ты… ты ведь тоже избегала эту тему, даже с дядей не обсуждала. Ты сама ни разу не рассказала — откуда же мне было знать?

Мёнджун повернула голову и отрешённо посмотрела на него. Он не мог понять по взгляну, что она чувствует. 

— Я всегда собирался порвать с ней. Каждый раз. Говорил себе — это в последний раз. И пусть мне не хватило духу… но я никогда не представлял её на твоём месте. Поверь.

Чонгюн глубоко вздохнул, словно выдохом пытаясь согнать с себя тяжесть, и продолжил говорить.

— Ты… Мёнджун, ты ведь всегда всё делала правильно. И мой отец тебя очень полюбил. Да… Наверное, это и стало для меня грузом. Раньше ты была в моих глазах просто хорошей младшей сестрой, а потом… когда ты встала рядом, я чувствовал себя ничтожным. Будто моя роль — просто занимать место рядом с тобой. И всё.

Он встал и подошёл ближе. Сел рядом, взял её руку и накрыл своей ладонью.

— Толку теперь врать. Я хотел её. Был одержим ею. Но это всё. Просто горячка, болезнь, которую нужно переболеть. Если то, что было с ней, — лишь мимолётное увлечение, то ты, Мёнджун, — для меня жизнь. Моё прошлое, настоящее и будущее. Ты и я — это наши семьи, мы — одно целое.

Он крепче сжал её руку.

— Дай мне шанс.

Мёнджун вытащила руку и снова посмотрела в окно. Всё те же листья, всё тот же ветер. И вдруг всё это показалось до смешного нелепым.

— Оппа… — хрипло позвала она.

— А? — мягко откликнулся Чонгюн.

— Ты ужасный эгоист. Просто не даёшь вздохнуть. Я до сих пор в ступоре… а ты… ты уже снова стал собой? Тем самым оппой, которого я всегда знала? Тем, кто куда-то исчез на всё время подготовки к свадьбе? И теперь, всего за день, ты просто… вернулся в свою старую шкуру? И как у тебя язык поворачивается так легко говорить, что ты её хотел? Жаловаться, что тебе было тяжело рядом со мной, потому что я, видите ли, слишком идеальна? Что ты не знал, кто она, потому что мы обе тебе не сказали? Что не смог порвать с ней, потому что это была просто «горячка»? И после всего этого… заявлять, что не хочешь со мной расставаться?

Смешно. Смешна та правда, что скрывается за его откровенностью.

— Получается, в конечном счёте, виновата я. Если мы расстанемся, то потому, что я не смогла простить. Ты… ты просто снял с себя всю ответственность. Переложил её на меня.

— Мёнджун, всё не так…

— Жестоко, — тихо сказала она. — Как можно так нагло отрицать свою вину?

— Я виноват. Признаю. Но, Мёнджун… наши отношения изначально не строились на любви. В жизни можно поддаться эмоциям, но главное — не пошатнуться. Ведь именно поэтому ты выбрала меня, разве нет?

Мёнджун рассмеялась ему в лицо.

— Серьёзно? Спал с дочерью женщины, которая была любовницей моего отца, а теперь говоришь мне «не шататься»?

— Мёнджун, пожалуйста. Подумай, сколько наши отношения значат для наших семей…

— А человек, который думал о своих родителях, мог такое сотворить?

Он стиснул губы.

— Давай проясним. Нападавший — это ты, а пострадавшая — я. Ты ударил меня, и я рухнула. А теперь ты приходишь к человеку без сознания и говоришь: «Ты стояла не там, прости, что задел»? Ты хоть сам слышишь, что несёшь?

Теперь Чонгюн стиснул зубы.

— А когда мне приходить? На следующей неделе? Через две? Думаешь, тебе станет легче? До свадьбы два месяца — сколько ждать? Я ищу решение. Не хочу, чтобы из-за нас всё рухнуло.

— Говори прямо, — перебила Мёнджун. — Не из-за нас. Из-за тебя. Хочешь, скажу, почему ты пришёл сегодня? Потому что я ещё слишком слаба, чтобы кричать и сопротивляться. Потому что тебе выгоднее закончить всё тихо, пока у меня нет сил. Я ведь сказала, что ничего не расскажу твоим родителям. Сказала — поступай, как хочешь. Так иди и скажи им что-нибудь! Что полюбил другую, что жениться не можешь!

Она прикусила губу, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Уходи. Между нами всё кончено. Скажешь хоть слово — я сойду с ума и закачу истерику. Взорву всё к чёрту. Ты ведь этого не хочешь, правда?

Она отвернулась. Долго сидела, стиснув кулаки, и глядела в окно. Чонгюн встал. Вздохнул, посмотрел на её спину, покачал головой и вышел. Дверь тихо закрылась. Только тогда у неё на глазах наконец выступили слёзы.

****

(1) Кризис МВФ (IMF crisis) — азиатский финансовый кризис 1997–1998 годов, когда из-за острой нехватки иностранной валюты, перегрева экономики и высоких долгов Южная Корея, Таиланд и Индонезия оказались на грани дефолта.

(2) Сикхе (кор. 식혜) — корейский традиционный сладкий рисовый напиток, который часто пьют как десерт. Изготовляется из риса и масла.