Джэён заказала сет для послеполуденного чаепития в кафе при отеле. Сентябрьский день клонился к вечеру; косые лучи солнца заливали светом ровно половину стола. На столешнице, одна часть которой теперь была оранжевой, а другая — тёмно-коричневой, красовалась трёхъярусная этажерка со сладостями, а рядом — изящный серебряный чайник. Наливая чёрный чай в чашку с золотистой каймой, она подумала, что его цвет напоминает осеннее солнце. Она сделала глоток, затем откусила кусочек торта.

Джэён ждала.

Пока она ехала за машиной Чонгюна до самого Намсана, сердце у неё бешено колотилось. Но стоило ей воочию увидеть, как он регистрируется на ресепшене отеля, внутри неожиданно воцарилось спокойствие. Не отрывая глаз от Чонгюна у стойки администратора, Джэён набрала Мёнджун.

— Что делаешь сегодня?

— [Со свекровью в Апкуджоне подбираем ханбок.]

— А на ужин?

— [Решили поужинать у них, когда приедет оппа.]

— Чонгюн… на работе?

— [Да. Говорит, сегодня срочные дела. Заедет сюда. А что? Хотела вместе поужинать?]

— Хотела, но если тебе нужно в Банбэдон, тогда не получится.

— [Да. Похоже, у отца на работе что-то случилось. Точно не знаю, но уйти пораньше он явно не сможет.]

— Ладно, поняла.

— [Увидимся в понедельник в офисе.]

Слушая собственный голос, ровно и спокойно ведущий этот разговор с Мёнджун, Джэён испытала сюрреалистичное чувство отчуждения. В «Мафии» её всегда вычисляли первой — она была неспособна скрывать эмоции. А теперь она лила эту ложь ровно и без запинки, без тени дрожи в голосе.

Закончив разговор, она направилась в лаунж. Было ровно два часа дня. Если они договорились поужинать, значит, выйдут из номера не раньше семи. Её сознание было ясным и острым, как отточенное лезвие. Она выбрала место, с которого как на ладони был виден весь вестибюль. Она хотела встретиться с ними взглядом — прямо, без обиняков, смотреть этой парочке в лицо.

Долгое время Джэён смотрела на чашку, где золотистый чай переливался в свете, и вдруг вспомнила ту ночь, когда под окнами общежития в траве трещали сверчки. Перед ней явственно встали запах сухой травы и свежего ночного воздуха. Та самая ночь, когда она, окрылённая первой получкой с подработки, купила токпокки и соджу, позвонила подруге и потребовала: «Быстро спускайся вниз!»

Стояла осенняя ночь — самое подходящее время, чтобы выпить. Они расстелили на траве газету и уселись. Вдыхая запах осенней травы, Джэён долго и восторженно рассказывала о старшекурснике, в которого была безнадёжно влюблена. Мёнджун в основном слушала молча. На просьбы «Ну, расскажи и ты что-нибудь» — лишь мягко улыбалась в ответ.

Ли Мёнджун была из тех, кто на любое «пойдём туда» отвечала «да» и шла, куда звали; на любое «давай поедим что-нибудь вкусное» тоже спокойно соглашалась, но о себе не говорила ни слова. Её жизнь казалась вычерченной по линейке: подъём в семь, высокий хвост, умывание, пресный завтрак в столовой общежития, пары. Вот и всё.

— Тебе кто-нибудь нравится, Мёнджун?

— Пока нет.

— А завтра что делаешь?

— Надо идти в мастерскую.

— Ох, ну и трудоголичка. Может, сходим куда-нибудь? Погода же чудесная. Махнём в Тэхакно, спектакль посмотрим?

— Давай.

Мёнджун тихо улыбнулась. Они болтали о всякой ерунде, выпивали, и когда соджу слегка ударило в голову, она вдруг спросила:

— Онни, а ты когда-нибудь была в Африке?

— В Африке? В смысле, на континенте?

— Да. В Африке, в стране под названием Малави.

— И зачем тебе туда?

— Просто… хех.

Она смущённо хихикнула, затем надолго замолчала, собираясь с мыслями, и наконец продолжила:

— Там моя мама. Она уехала на летних каникулах. Сказала, хочет помогать детям.

— В Малави? Ничего себе. Она миссионер? Или врач?

— Нет. Домохозяйка.

— Домохозяйка — и в Малави? — невольно вырвалось у Джэён, и она затараторила: — Ого, это же потрясающе!

В ответ Мёнджун лишь подняла голову и долго смотрела в небо. Уперевшись подбородком в колени, она молча вглядывалась в редкие тусклые звёзды, и наконец медленно произнесла:

— Слышала про арт-центр «Наби»?

— А, конечно. Несколько лет назад он у всех на слуху был. Говорят, директорша тогда сбежала в Штаты, и центр закрыли. Как же её звали?.. Чёрт, я ведь помню имя этой женщины.

— Чхве Гымджу.

— Точно, Чхве Гымджу! Она уехала в Америку с каким-то чиновником? Ну, ясно — выгнали их, наверное. Сто процентов потрепали нервы какой-нибудь жене из чебольской семьи.

— Тот чиновник… мой отец.

Джэён остолбенела.

— Всё в порядке, правда, — сказала Мёнджун.

Она доверху налила соджу в походную металлическую кружку и залпом опрокинула её в себя, даже не переводя дыхание. Джэён, глядя на неё, тоже пила, пока не поперхнулась и не закашлялась.

В ту ночь Мёнджун говорила без конца, а они пили и пили — уже не помнили, сколько. Ттокпокки из чёрного пластикового пакета закончились, а заодно и бутылка «Балланта́йнс» семнадцатилетней выдержки, которую Джэён купила в подарок отцу на Чхусок. Они выливали последние капли, подставляя язык под горлышко бутылки.

Основательно захмелев, Джэён начала буянить, а потом повалилась на спину и затянула песню — то модный хит, то старую бардовскую — всё, что приходило в голову. В какой-то момент Мёнджун стала подпевать, и их голоса, сплетаясь и захлёбываясь в хохоте, улетали в ночное небо.

Она украдкой смахнула слезу, а Джэён сказала:

— Эй, да не реви ты, а!

— Это от выпивки.

— Повтори за мной: «Это не слёзы, а алкоголь, онни».

— Это не слёзы, а алкоголь, онни.

— Вот так-то лучше. 

— Да.

— Не «да», а «супер».

— Я буду тебе старшей сестрой.

— Да… то есть, супер.

— Вот, так и надо.

Под крылом Джэён она постепенно раскрылась. Стала живее, смелее. Влюблялась, расставалась, носилась по стадиону; писала картины, хмуря упрямые брови; путешествовала, поднималась в горы. А когда её работа прошла отбор на Национальной выставке, позвонила с хохотом: «Приготовься, сейчас буду хвастаться, ха-ха-ха!»

Но однажды она рыдала — рыдала так, словно сходила с ума. Несколько дней от неё не было вестей, и Джэён отправилась в мастерскую. Мёнджун сидела там, сжавшись в комок, а вокруг валялись сломанные кисти и клочья разорванной бумаги.

Она сказала, что встретила дочь Чхве Гымджу. Увидела гения. Та с лёгкостью создавала то, чего ей не достичь и за всю жизнь. Сказала, что сходит с ума от зависти. Что не знает, как теперь жить и что у неё вообще осталось.

Мёнджун плакала, как человек, потерявший любимого, как ребёнок, потерявший родителей, — выла, вцепившись в грудь, будто пыталась вырвать из себя эту боль. Но уже через неделю она вернулась к работе. Писала сотни картин и рвала их, снова писала и снова рвала. Лишь потом сказала, что поняла — «это просто не мой путь».

В день, когда Мёнджун бросила магистратуру, она позвонила подруге.

— Онни, я подработку нашла. Приходи в гости. Я тебя накормлю.

Джэён не смела даже вообразить, насколько глубокая могила скрывалась внутри её дорогой девочки, которая упорно делала вид, что оправилась.

***

Чуть позже половины шестого Чонгюн вышел из лифта. Джэён смотрела, как он, держа спутницу за руку, пересекал лобби. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Чонгюн что-то шепнул женщине на ухо и улыбнулся. Та звонко рассмеялась и обвила его руку.

Сволочь.

Похоже, увлёкшись своей любовной игрой, они перестали замечать всё вокруг — прошли прямо мимо лаунжа. Джэён приготовилась встать. Она уже собралась броситься вслед, окликнуть его, не отрывая горящего взгляда от его затылка, и потянулась за кошельком. И в тот миг, будто наконец почувствовав на себе её взор, Чонгюн замедлил шаг, наклонил голову и медленно обернулся.

Их глаза встретились. Чонгюн дёрнулся от неожиданности и замер, а Джэён прожигала его насквозь. Он резко отвернулся и незаметно высвободил руку из-под локтя спутницы. Глянув на часы, ускорил шаг. Джэён пошла следом, выдерживая почтительную дистанцию.

Сотрудник уже подгонял машину, которую Чонгюн оставил на парковке. Прежде чем открыть дверь, тот снова оглянулся — и снова увидел лучшую подругу своей невесты. Она стояла на месте, сверля его глазами. Чонгюн крепко сжал губы и отвернулся, но всё же успел улыбнуться и попрощаться с женщиной.

Джэён на миг всерьёз подумала — не вцепиться ли ему в волосы. По её лицу видно, что она не знает меня. Может, подойти, назвать его по имени, спросить при ней: «А где твоя невеста?» Мысли вихрем проносились в голове, но она была парализована. Она стиснула зубы и сжала кулаки. Если устрою сцену сейчас — пострадает Мёнджун.

Она заставила себя дышать глубже, пытаясь погасить бурю внутри. Сейчас важно не злиться. Главное — чтобы Мёнджун не получила новую смертельную рану. Нужно мыслить холодно и решить: как далеко зайти, что раскрыть, а что — пока утаить.

Этот подонок, наверное, уже не знает, куда себя деть, а башка пухнет от мыслей, лихорадочно придумывая оправдания. Что ж, я дам ему возможность их озвучить.

Под её испепеляющим взглядом Чонгюн сел в машину. Та рванула с места. Джэён не спеша прошла мимо его женщины и направилась к парковке. Незнакомка вернулась в отель.

А Джэён заставила себя шевелить мозгами.

****

Чонгюн поставил машину в гараж и поднялся по гранитным ступеням. С лестницы открывался вид: слева от парадной двери расстилался обширный ухоженный сад, справа — небольшой дворик с просторной деревянной террасой.

Терраса примыкала к столовой, где стоял большой обеденный стол на десять персон. Если полностью распахнуть складные двери, создавалось ощущение, будто пространство сада плавно перетекает в дом. Говорили, что первый владелец дома любил загорать здесь в огромном ротанговом кресле, но с тех пор, как здесь поселилась семья Чонгюна, место превратилось в просторную площадку, где на соломяных циновках сушили нарезанные кабачки или держали глиняные кувшины с соусами.

— Ты уже здесь? — раздался голос Мёнджун.

Чонгюн обернулся. Она сидела в плетёном кресле на террасе. На коленях у неё лежала большая металлическая миска, доверху наполненная ростками сои.

— Зачем ты этим занимаешься?

— От скуки. И маме твоей помочь, и время убить.

Она, смеясь, ловко обрывала корешки и складывала очищенные ростки в миску рядом. Гора была уже порядочной — видно, сидит тут давно.

— Ты сегодня в Апкуджоне была, смотрела ханбок?

— Ага. Я надену чогори с цветочным принтом и красную юбку. А на подоле — золотое тиснение, аж глаза слепит.

— И ты согласилась на это?

— Да у тебя не лучше! Готовься, у тебя журавли летают.

— Сменим тему, ладно?

— А зачем? Я же говорила: по таким вопросам я готова уступить. Когда ещё представится случай надеть пёстрый ханбок?

Мёнджун была упрямой и принципиальной, порой это доводило Чонгюна до белого каления, но она никогда не была безрассудной. Во всём, что касалось свадьбы, она готова была идти на уступки. Даже когда речь зашла о сверкающих украшениях по выбору его матери и платье, целиком расшитом кружевом ручной работы из французского монастыря, она лишь покорно сказала: «Как скажете».

Ты и я. Что же теперь делать со всем этим…

Чонгюн чувствовал себя так, словно медленно погружается в невидимое болото.

*****

Главы 20-28 можно прочитать на бусти https://boosty.to/heylalala