Мужчина снова начал тереть клитор. Движения изменились. Нижняя, более мясистая часть ладони прижимала бугорок целиком, описывая крупные круги. Теперь это уже не причиняло боли, но по-прежнему пугало. Под толщей плоти перекатывался твердый узелок, и от этого беспорядочного ритма у нее подрагивал низ живота, а по внутренней стороне худых бедер пробегала дрожь.

Это была та же самая реакция, которая появлялась, когда она ласкала себя душем и ей становилось хорошо. Тело охотно откликалось даже на нежеланные прикосновения, и от этого ее захлестывала предательская злость на саму себя. Суа мотала головой из стороны в сторону, пытаясь сопротивляться удовольствию, которое постепенно подчиняло ее.

— Не хочу, хнык, не хочу…

— Не хочешь?

Разгоряченное возбуждением дыхание грубо обожгло ухо.

— А вот здесь, похоже, другое мнение.

Мужчина перевел взгляд на ее грудь. Суа опустила глаза и в ужасе прикрыла тонкий бикини-лиф обеими руками. Два затвердевших, выпирающих соска больно упирались в ее ладони.

— И все равно не хочешь? Или это потому, что тебе неприятен именно я?

Глаза Суа покраснели от стыда, она смотрела на него с ненавистью. А он, будто произнося что-то радостное, улыбнулся и сказал слова, в которых радости не было.

— Вот именно, ненавидь сколько влезет. Я тоже буду тебя ненавидеть.

От этих слов Суа словно отрезвела. Вспомнив о будущем, она поняла: нельзя просто так его ненавидеть, и нельзя, чтобы он ненавидел её. Даже если придётся отказаться от уже уступленного, нужно было вернуть его расположение.

— Хнык, я была неправа. Я… я буду делать, как вы учили, ах, нет!

Мужчина одной рукой перехватил оба ее запястья вместе с лифом и резко поднял вверх. Тонкая ткань слетела, и освобожденная грудь тяжело качнулась вниз. Бесконечные движения руки в трусах в этот миг внезапно замерли.

Он облизнул кончиком языка нижнюю губу. Его взгляд не отрывался от дрожащих розовых сосков. Суа было невыносимо стыдно.

— Не смотрите! Отпустите! Отпустите!

Купюры, прилипшие к покрытой потом ложбинке между грудей, с шелестом посыпались в щель между его ладонью и её животом. Гинекологическое кресло, прочно стоящее на полу, заскрипело и зашаталось, но так и не сдвинулось с места — все её усилия оказались тщетны, лишь доставив ему удовольствие своей тщетностью.

Каждый раз, когда Суа билась в путах, между красными веревками раскачивались две округлых бледных груди. Мужчина с явным наслаждением наблюдал за этой отчаянной и одновременно развратной картиной. Он даже поднял ее руки выше и прижал их к подголовнику кресла, чтобы они не заслоняли ему обзор.

Кадык мужчины дернулся, и одновременно тяжело взбухло то, что ниже пояса. Поняв, что ей не выбраться, Суа решила хотя бы не видеть всего этого и крепко зажмурилась. Послышался разочарованный вздох.

— В детстве ты подавала надежды как прима-балерина, а после пубертата пошла на спад. Я все гадал, в чем причина, и вот, кажется, истина наконец открылась.

Как только его пальцы коснулись ее груди, Суа вздрогнула и открыла глаза. Мужчина медленно вел пальцем вдоль веревки, обвивавшей ее грудь, неторопливо описывая круги. Взгляд его был прикован к поблескивающим соскам, он облизывал пересохшие губы и сглатывал, словно томимый жаждой.

Палец, скользивший по веревке под грудью, костяшкой провел по отяжелевшей, обвисшей плоти, приподнимая ее, и когда он задел сосок, Суа мелко задрожала всем телом. На большее сопротивление у нее не хватило сил. Если начать биться сильнее, она лишь сама подаст ему грудь в руки. Она даже задержала дыхание, боясь, что грудь поднимется и коснется его пальцев.

Но это бессмысленно. Если он захочет, то сможет мять грудь, словно свою собственную. И скоро так и сделает.

— Ах… хн…

Пусть это скорее закончится. Ей оставалось только смиренно терпеть его прикосновения и ждать.

— Тяжело тебе, наверное, было. Такая грудь — если бы ты метила в стриптизерши, а не в балерины, только бы похвалы за нее получала.

Мужчина снова вздохнул, глядя сверху вниз на Суа, которая смотрела на него сквозь слезы. Теперь она точно поняла: тот, прежний вздох был не разочарованием, а сожалением о кипящем внутри, готовом вырваться наружу желании, которое она по ошибке приняла за что-то другое.

— Ты, наверное, не замечаешь. Чем краснее становятся твои глаза, тем краснее становятся и соски.

Не в силах вынести этого унижения, она залилась краской, и в тот самый миг, когда соски начали темнеть вслед за ее лицом, мужчина впился в них ртом. Он вцепился в них грубо, без предупреждения, как хищник, вгрызающийся в горло жертвы.

— Не надо! Не делай! А-а-а-ай! Не хочу!

Она знала, что этим кончится, и уже смирилась, но такого она не ожидала. Сосок, превратившийся в сгусток нервов, нывший даже от дуновения ветра, он целиком вобрал в рот вместе с бледной плотью ареолы и принялся безжалостно сосать.

Не хочу.

Она крепко зажмурилась, не желая видеть, как он вульгарно впивается в грудь.

Чмок. Хлюп.

— Ах…

Но это не помогало: ощущения от его губ и языка были такими же яркими, как если бы она смотрела. Она чувствовала его твердое нёбо кончиком соска — так глубоко он взял его в рот.

Не хочу.

Она вздрогнула и вжала голову в плечи. От этого движения сосок начал выскальзывать у него изо рта, но он широким языком подхватил заостренный кончик, прижал его к нёбу, расплющивая, и не дал ему выскользнуть.

— Ай!

Каждый раз, когда он втягивал его с хищным звуком, от кончика груди вспыхивала острая, жгучая дрожь, и та же волна прокатывалась вниз, к клитору, зажатому между его пальцами. Он сосал снова и снова. В теле вспыхивали искры, одна за другой. Казалось, еще немного — и она вся вспыхнет и сгорит дотла, превратившись в горстку пепла.

От этого странного, яростного, прежде незнакомого ощущения вся ее прежняя покорность испуганно отступила.

— Это… ах… это не так, как мы договаривались…

Незаметно для себя она уже называла происходящее договоренностью.

— Что именно?

Он провел языком по выступающему соску. Горячее дыхание обдало влажную кожу, и у нее перехватило дух. Только выровняв дыхание, она смогла ответить.

— Я… я не разрешала… сосать грудь.

А то, что он так долго копается в трусах, выходит, уже разрешила?

— А, точно.

Он отпустил сосок, словно и впрямь совершил ошибку.

— Сколько с меня?

Для него ошибкой оказалось лишь то, что он не заплатил заранее.

— Я заплачу сколько попросишь. Просто лежи спокойно.

И сколько же вы можете дать?..

Ей было горько от того, что с ней обращаются как с последней шлюхой, но в то же время в голове мелькнула по-настоящему шлюшья мысль: раз уж грудь уже отдана, почему бы не заработать на этом деньги. И от этой мысли стало еще горше. Она всхлипнула, опустила глаза и, показывая, что будет лежать смирно, расслабила руки. Мужчина отпустил ее запястья.

— Умница.

Никогда прежде похвала не звучала так отвратительно. Он мягко поцеловал покрасневшую тыльную сторону ее ладони, а затем теми же губами резко впился в сосок.

— А!

Хлюп, чмок.

Снова раздались непристойные звуки.

— Ах, хнык, а-а-ах!

Он прикусывал зубами набухший кончик, поддевал языком, обхватывал губами и втягивал. Точно так же, как он делал с сигаретой. Только сейчас Суа поняла: каждый раз, когда он при ней зажимал губами фильтр, ему хотелось сосать её сосок. И она снова разрыдалась.

— Перестань плакать. Я только заставил тебя намокнуть, а ты все высушишь.

Он шевельнул рукой у нее в трусах, будто велел прислушаться к ощущениям. Его пальцы сгибались по очереди, словно нажимали клавиши, и каждый раз, когда они проводили по мягкой плоти, скользили по коже, будто смазанной маслом.

Он и так знал, что она уже влажная, но нарочно двигался с преувеличенным хлюпающим звуком, чтобы она сама это услышала. Осознание того, что от неприятных, раздражающих ласк груди она так сильно намокла, было для нее унизительным шоком.

— Пожалуйста, не трогайте... не трогайте там... так странно... а-а-ах... — взмолилась перепуганная Суа, хватаясь за его плечи, когда три его пальца раздвинули половые губы до предела и начали хаотично ощупывать плоть между ними.

— И как нужно трогать, чтобы было не странно? Скажи сама. Или я буду делать по-своему.

— …А, а можно… трогайте только там, где вы… раньше трогали…

— Где именно.

Понимая, что если не произнесет это постыдное слово сама, он начнет нарочно шарить везде, Суа едва слышно прошептала:

— К… клитор.

Едва она ответила, как три пальца сошлись в одной точке.

— Ты сама попросила.

— Я… нет… ах… хн…

Стоило скользким от влаги пальцам начать перекатывать плоть, как из ее рта вырвался влажный, стыдный стон с придыханием. Суа в ужасе крепко сомкнула губы.

— Мм… хн… хм…

Этого показалось мало, и она зажала рот обеими руками, глухо постанывая. Мужчина, который в это время языком медленно провел снизу вверх по ее груди и щелкнул по соску, поднял взгляд и посмотрел на нее. Затем рука, мявшая грудь, внезапно потянулась к ее лицу.

— А-а-ах! Не... не надо! Хы-ык!

Он сжал ее челюсть одной рукой и без труда разжал плотно сомкнутые зубы. Стон, который эхом бился внутри, вырвался наружу потоком. И в такт им движения его пальцев, растиравших клитор, нарочно ускорились.