Второй конкурсанткой была не стипендиатка фонда. Мать, даже не глядя на сцену, заговорила с Филиппом, открыто выворачивая перед ним своё гнилое нутро. Филипп, стараясь хотя бы для приличия не отвлекаться от выступающей, тихо бросил:

— Иногда мне хочется, чтобы вы чувствовали себя рядом со мной так же неловко, как я — рядом с вами.

Краем глаза он уловил, как уголок её губ дрогнул.

— Я ставлю тебя в неловкое положение?

Она наклонилась к нему, и он ощутил её тёплое дыхание у самого уха. Мужчина нахмурился.

— Нет, Филипп, — голос матери был плавным, как у той, что уговаривает ребёнка, но в нём звучала липкая, хищная угроза. — Ты сам себе в тягость.

У него едва заметно дёрнулся кадык, но она, следившая за сыном с такого расстояния, уловила это микродвижение и ухмыльнулась, довольная попаданием.

— Ты сказал мне смотреть в зеркало? Так вот, ты и есть моё зеркало, сын.

Он продолжал упорно избегать её взгляда, и губы Ингрид изогнулись ещё сильнее.

— И я твоё зеркало. Что, страшно смотреть, потому что слишком уродливо? Или просто не хочешь встречаться глазами с этим убожеством в себе?

— Я не получаю удовольствие от чужого краха.

— Ах, да, это чисто моё извращение.

Она откинулась назад. И только он решил, что мать отступила, как её рука вцепилась в его галстук и дёрнула вниз. Узел болезненно впился в горло.

— Но жажда подчинять и контролировать у тебя в крови не меньше, чем у меня.

В её памяти вспыхнули моменты, когда он ещё мальчишкой показывал этот инстинкт.

— Филипп, что ты чувствуешь, когда рабы твоей компании забывают про свою волю и начинают жить по твоим правилам? Когда видишь, как строптивые становятся ручными?

— В профессиональной среде это называется управлением персоналом.

А не удовлетворением своих грязных прихотей через власть.

Он резко оттолкнул её руку, заправил выбившийся конец галстука и поправил узел. Она смотрела на него с таким видом, словно наслаждалась тем, что он сорвался. Подталкивать сына к падению было для неё ещё одной мерзкой забавой.

Я не Ингрид фон Альбрехт. И никогда, чёрт возьми, не стану такой, как она.

Он повторил это про себя и суровость на его лице смягчилась. Мать, наблюдая за сыном, играющим роль богатого мецената, ценящего искусство, снова заговорила:

— Сын мой, слушай внимательно. Актёрство — не твоё.

Проклятие, произнесённое ведьмой по имени «мать», — о том, что он не сможет вечно прятать своё нутро, — прозвучало как раз в тот момент, когда объявили следующую участницу:

— Участница номер одиннадцать.

Имя, прозвучавшее вслед за номером, было азиатским, но разобрать его было трудно. Филипп был уверен, что ведущий попросту съел произношение. Из сказанного чётко прозвучала только страна — Республика Корея.

Под музыку на сцену вышла балерина в костюме Жизели. 

Юниорская группа? На вид — лет шестнадцать, не больше. Хотя по азиатским лицам сложно судить — выглядят моложе, чем европейцы.

Яна, сидевшая по диагонали за матерью, наклонилась вперёд и что-то прошептала ей на ухо.

— Ах, та девочка.

Похоже, и эта из числа спонсируемых фондом. 

Мать, будто прочитав его мысли, безо всяких расспросов начала комментарий:

— Отличница. Даже без моего вмешательства исправно катится под откос.

До предела напряжённая «отличница» Суа не видела в зале ни шепчущейся покровительницы, ни её сына.

Я — Жизель. Я — влюблённая Жизель. Я — Жизель, ставшая королевой праздника. Я — самая счастливая женщина на свете.

Потому что теперь я совсем одна.

Суа снова и снова вбивала в себя это заклинание, пытаясь сыграть женщину, переживающую лучший момент в жизни.

Старается…

Филипп смотрел на неё без особого впечатления.

— Какая же прилежная, — мать, напротив, растянулась в довольной улыбке.

Эта балерина, при неплохой актёрской подаче, заметно уступала в технике. Выражение лица и осанка были достойны королевы праздника, а аристократичные черты и вовсе идеально подходили для классического балета.

Но равновесие она держала плохо — несколько раз её пошатнуло так, что за неё становилось тревожно. Особенно, когда шли прыжки на одной вытянутой ноге с размахом другой — сердце Филиппа ухало при каждом шаге.

Ступни двигались мягко, но руки и ноги были вялыми. Будто её морили голодом — в движениях не было силы. По лицу — жизнерадостная, лёгкая Жизель, а тело выдавало умирающую.

В её сияющей улыбке таилось странное: она напоминала Жизель с распущенными волосами, ползущую по полу в отчаянии. Эта сцена есть в балете, но ведь сейчас она исполняла другой фрагмент. И если в оригинале Жизель в этот момент должна сходить с ума, то из-за слишком ясных черт лица Суа выглядела скорее умоляющей, чем обезумевшей.

Да, тебе бы пошло.

В воображении Филиппа она уже ползла к нему по полу, моля о чём-то. Мысль мелькнула, и в тусклых голубовато-серых глазах блеснул опасный огонёк. Он ничем не отличался от блеска змеи.

Суа встретилась взглядом с опасным зверем как раз в кульминационный момент танца. Она делала серию широких вращений, когда из ног неожиданно ушла сила, и корпус опасно повело.

Холодный взгляд из-под густых золотистых бровей пронзал её насквозь.

Хотя губы мужчины были сжаты, Суа ясно «увидела», как он облизывает губы алым языком, смакуя, будто собирался её сожрать.

Мне показалось.

Ей удалось выровняться и закончить вращение, но, снова встретившись с ним глазами, она пропустила момент для révérence — финального поклона.

Не показалось.

В глазах балерины читалось узнавание хищника.

Ингрид впервые заинтересовалась девушкой, сумевшей одним взглядом разглядеть то, что прячет её сын.

Филипп же не осознал, что мать уловила его перемену. На это у него не было времени.

Скользящее, леденящее ощущение пробежало внутри. Что-то металлическое… или чешуйчатое. Глубоко в груди проснулся и шевельнулся змей в цепях.

Эта женщина. Свяжи ей лодыжки.

Царапающий звук цепей звенел в ушах. Пальцы, до этого лежавшие на подлокотнике, сами вцепились в край так, что дерево жалобно затрещало. Будто он сжимал змеиное горло.

Скрип.

Но застонал не змей, а подлокотник.

Сдохни.

Он знал, что этот змей в нём — неуязвим, но всё же влил в сжатую хватку всю жажду убийства.

Девушка, запоздало опустившись на одно колено, сделала кривой и торопливый поклон — как нахалка, которая сначала притворилась смиренной, а потом, улучив момент, улизнула.

В тот миг змей забился ещё сильнее. Ещё немного — и, очнувшись окончательно, он мог вырваться из его хватки и начать бесноваться.

К счастью, как только балерина ушла со сцены, всё стихло. Вздувшиеся вены на тыльной стороне ладони сжались, дыхание выровнялось.

На сцену поднялась следующая участница. Потом ещё одна, и ещё, пока Ингрид не стала, словно в зоомагазине, рассматривать претенденток, как морских свинок.

— Вот той, пожалуй, понадобится моя опека.

Пока мать, указывая на юную танцовщицу на сцене, отдавала Яне распоряжения, мысли Филиппа снова и снова возвращались к девушке, уже сошедшей со сцены.

Опасная.

Вывод был нарочито двусмысленным.

С пяти лет Филипп не пропустил ни одного конкурса балета в Варне. Но в этом году впервые он так и не досмотрел первый тур до конца.

* * *

Конец второй главы