Жара к полудню усилилась, и после обеда все направились к бассейну. Суа сидела в тени под большим зонтом и вытирала пот. И дело было не в том, что ей так и не удалось ускользнуть в номер и обыскать сумку матери в поисках украденных чашек. Просто её вытащили сюда силком.

— Эй, Суа, ты чего? Замёрзла? — спросил Оливер, опершись о край бассейна.

Стоял зной, а она укрылась полотенцем, словно пледом.

— Нет.

— Может, поплаваешь?

Рядом с Суа раздалось выразительное покашливание. Оливер, не поняв предупреждения, продолжил:

— Не умеешь плавать?

— Ну… вроде как нет…

— Хочешь, научу?

Мать, полулёжа на соседнем шезлонге с телефоном в руках, бросила на него острый взгляд.

— Спасибо, но я лучше музыку послушаю.

Когда Суа вставила наушники, Оливер пожал плечами и снова нырнул в воду — на этот раз к девчонкам, игравшим на другой стороне бассейна. Только тогда лицо матери чуть расслабилось.

Хотя Суа и сказала, что не собирается плавать, мать всё равно заставила её надеть бикини, а когда они пришли в бассейн — велела закутаться в полотенце.

— Снимешь, когда придёт сын хозяйки. Поняла? Нечего давать повод глазеть всяким придурочным проходимцам.

После этого снимать полотенце ей хотелось ещё меньше, даже если Филипп появится. 

То, как он недавно прошёл мимо, не взглянув на Суа ни разу, задело материнское самолюбие. Такое случалось не впервые — её мать часто реагировала упрямством на то, что задевало гордость, — но чтобы объектом упрямства оказался мужчина, этого ещё не бывало.

С начала подросткового возраста мать зорко следила, чтобы Суа не встречалась с парнями. Из-за этого она так ни разу и не попробовала того, что другие считают обычным — влюбиться, встречаться.

А теперь вдруг велит раздеться и соблазнять. Словно снимает плёнку с новой вещи, которую всё это время хранила без единой царапины специально для такого дня.

Я привыкла быть инструментом в чужих руках. Но впервые меня обращают в простую приманку для чужих глаз.

Отвратительно.

А если мать надеется, что из приманки я превращусь в игрушку, — тем более отвратительно.

— Ах!

Погружённая в свои мысли, Суа вздрогнула, когда кто-то выдернул из уха один наушник.

— Чон Суа, лицо сделай нормальное. 

Видимо, выражение лица выдало всё, что она чувствовала, — мать осуждающе взглянула на неё и протянула свой телефон.

— Прочитай вот это и переведи.

На экране был открыт почтовый ящик Суа.

— Кстати, когда там уже придёт письмо о кастинге?

— Наверное, профессор занят.

Она всё ещё не решалась признаться, что распределение ролей для ежегодного спектакля уже объявили. Подходящего момента для этого не существовало, но вот неподходящие были — и сейчас как раз один из них. Точнее, каждый момент был плохим, просто она ждала хотя бы наименее скверного.

Суа пролистала письма, которые значились прочитанными, хотя она их не открывала, и нашла среди них сообщение от Яны. Открыв прикреплённый буклет с описанием комплекса, она начала читать вслух. Мать, слушавшая молча, вдруг переспросила:

— «Сауна»? 

В голосе прозвучало живое любопытство.

— Там нужно раздеваться?

— Похоже, да…

Как только Суа, проверив правила пользования сауной, ответила, лицо матери, только что расплывшееся в улыбке, сразу помрачнело.

В Германии в сауну входили обнажёнными. Можно было подумать, что это как в бане, но разница была в том, что здесь парились вместе мужчины и женщины. Входить в одежде или купальнике запрещалось, но полотенцем прикрыться разрешалось. То есть можно было не показывать своё тело, но избежать чужой наготы — никак.

Они с матерью ещё прошлой зимой сходили в немецкий термальный комплекс и пришли в ужас, увидев, как в зоне сауны спокойно разгуливают абсолютно голые мужчины. С тех пор больше не решались туда идти.

— Эх, вот бы сейчас в джимджилбан, — вздохнула мать, как и всегда в таких случаях.

В памяти Суа тут же всплыл привычный разговор.

— Доченька.

— Что?

— Когда разбогатеешь, построй в Германии дом и сделай там для мамы джимджилбан. Ладно?

Пока мать не успела навесить на неё очередное бредовое обязательство, Суа поспешила сменить тему:

— Давай пойдём в сауну ночью, когда никого не будет.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Филипп не отрывал взгляда от ноутбука на письменном столе, когда в его кабинет в замке Розенталь зашла мать — днём, со стаканом виски в руке.

— Не похоже, что ты сюда по делу пришла, — заметил он.

— Филипп, президент компании — ты.

Это значит, что дела компании моя забота, а не её. Что ж, за такую любезность можно только поблагодарить. Если бы мать вмешивалась в управление, наша семейная идиллия давно бы закончилась.

— Хм… — протянула она, устроившись у окна.

Что-то внизу явно её занимало: она время от времени посмеивалась, приподнимала уголки губ, стараясь вызвать у него интерес. Это раздражало его. 

Филипп продолжал делать вид, что ничего не замечает. Он и так знал, что там внизу.

В конце концов мать перешла в наступление.

— Думаю, я понимаю, откуда у неё творческий спад.

Филипп краем глаза заметил, как она бросила в его сторону косой взгляд.

— Фигура совсем не балетная.

Она сама задала вопрос и сама же на него ответила, избавив его от необходимости уточнять, о ком речь.

— Ты ведь тоже видел, так что знаешь, о ком я говорю.

Он в самом деле знал, но продолжал смотреть на экран, делая вид, что сосредоточен, и отрицательно покачал головой. Незнание и равнодушие — лучший способ избежать ненужного разговора.

Улыбка матери стала ещё более кривой.

— Из тебя актёр никудышный.

— Да, поэтому я занимаюсь бизнесом. А теперь выйди, пожалуйста, из моего кабинета.

— У неё вообще нет никого, кроме матери. Братьев и сестёр нет. Отец покончил с собой несколько лет назад. Из-за одержимости и тотального контроля матери у девушки нет не только парня, но даже близких друзей, — игнорируя просьбу уйти, Ингрид продолжила выдавать ненужные сведения — именно те, которые Филипп никогда не собирался узнавать. 

— Значит, если матери не станет, она останется совершенно одна. Совершенно. Одна.

Мать выделила эти два слова так же, как минуту назад — «одержимость» и «контроль». 

Это было недвусмысленным намёком: та девушка обладает всеми качествами идеальной добычи.

Филипп встретился с ней взглядом. В его глазах не осталось ни следа обычной мягкости. Теперь, когда цель матери стала очевидна, он перестал прятать своё истинное лицо.

Он полагал, что мать пригласила стипендиатов, чтобы вознаградить их за то, что они с треском провалили конкурс, или просто понаблюдать из своей королевской ложи, как они катятся в пропасть.

Но оказалось, что смотреть она собиралась вовсе не на них, а на него.

Теперь настала её очередь играть. Ингрид слегка склонила голову, делая вид, что не понимает, что именно сын вычитывает в её взгляде.

Её нисколько не отталкивала его природа, напротив — она с удовольствием подбрасывала ему женщин, в которых угадывались черты подходящей жертвы. Обычно это делалось исподтишка, чтобы он ни о чём не догадался. Но чтобы так в открытую зачитывать досье на мишень — такого ещё не было.

Неужели поняла, что я дрогнул из-за неё?

Его охватило скверное предчувствие.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Ингрид видела во взрослом сыне мальчика двадцатилетней давности. Того, кто сумел приручить своенравную кошку и заставить её вести себя как собаку, а в элитной частной школе, где учились дети из влиятельных семей, держал одноклассников под контролем, словно собственных слуг.

Покойный муж называл это «лидерскими качествами», но в глазах Ингрид то были качества властелина.

В год, когда Филиппу исполнилось десять, её подозрения окончательно переросли в уверенность.

Его преподавательница по фортепиано попалась на воровстве драгоценностей из их особняка. Подбросила их, конечно, сама Ингрид. Лезть в постель к чужому мужу — личное дело каждой, но претендовать на её место — это уже выходило за рамки допустимого.

Её отчаянные отрицания долго не продлились. Всегда надменная, с высоко поднятым подбородком, женщина стояла на коленях с растрёпанными волосами и умоляла Ингрид о пощаде. Но прощения не последовало. В конце концов, она потеряла самообладание и бросилась на Ингрид. Их дом учительница покинула уже под конвоем полиции. 

Позорный конец, вполне достойный той, что посягнула на чужое.

Филипп молча наблюдал за всей сценой. О чём он думал — можно было понять и без слов: юное тело выдало реакцию, заметную даже под плотной одеждой.

Когда всё закончилось и их взгляды встретились, Филипп, испугавшись, что его поймали на дурной мысли, стремглав убежал из комнаты. Тогда Ингрид словно прозрела.