— Ох, спать хочу.

Каникулы только начались, но распорядок от этого не менялся: на рассвете она поедет в зал, а с закатом вернётся домой.

— Чон Суа.

Мать окликнула Суа, которая почти сбежала в комнату, чтобы лечь пораньше.

— Перед сном сделай-ка мне хаусгабе.

На противоположной стороне стола лежал учебник немецкого из языковой школы. Домашнее задание по-немецки — Hausaufgabe. Не «хаусгабе», а «хаусауфгабе».

Мама недавно стала ходить в корейскую церковь, подружилась там с жёнами экспатов и эмигрантов и переняла их манеру вплетать немецкие слова в корейскую речь. Даже не переняла, а скорее скопировала.

Видимо, это казалось ей таким изысканным, что даже разговаривая по телефону с друзьями из Кореи, она вставляла немецкие слова. А потом, притворно смутившись, исправлялась: «Ой, что ж это я. Немецкий прямо в язык въелся». И каждый раз уголки её губ поднимались так высоко, что буквально врезались в пухлые щеки.

На деле её немецкий ограничивался простыми словами вроде Danke и Tschüss. Хотя она уже девятый месяц ходила на курсы, успехи были нулевыми, потому что всю домашку за неё делала Суа.

— Смотри-ка, так старалась, аж про еду забыла. Работаем-то ради хлеба насущного, — добавила мать явно не про Суа и поставила перед ней маленькую тарелку и вилку.

В тарелке были кусочки помидора и моцареллы, перемешанные без заправки.

— Ешь и делай.

Она даже вложила вилку ей в руку. Пока Суа жевала пресные помидоры с моцареллой и делала за неё домашку, мать налила вино, которое, как она сказала, получила в подарок от знакомой из церкви. Затем она разложила на столе несколько блюд и принялась тщательно их упаковывать.

— Как тебе? Цвибельмустер из ГДР.

— Красиво.

Мама приехала сюда не просто так. Со вкусом, отточенным в те времена, когда она была женой богача и коллекционировала фарфор, она скупала здесь сервизы и отправляла их в Корею на продажу, пытаясь покрыть расходы на жизнь, на которые не хватало стипендии. Но конкурентов было хоть отбавляй, и новый бизнес шел из рук вон плохо.

Мама, вздыхая, пригубила вино, пристально посмотрела на Суа и неожиданно сказала:

— Дочка, у меня ведь кроме тебя никого нет. Понимаешь?

В этот момент её глаза были по-настоящему тёплыми.

— Но если уж покупать цветы, то в цветочном. Зачем взяла розы из супермаркета? Ну право, никакого вкуса.

Но стоило её взгляду коснуться дешёвых роз, что стояли посреди стола, как материнский взгляд моментально стал холодным. Мать жаловалась, что хотела сфотографировать цветы, чтобы похвастаться в соцсетях, но как ни смотри — они выглядят дёшево и убого. Суа, слушая это, почувствовала, что помидор во рту отдаёт кровью.

— Помнишь ту тётку, которая собиралась познакомить меня с немцем? Знаешь, кем он оказался?

К счастью, ворчание мамы быстро переключилось на новую жертву.

— Старикашкой. Ему за шестьдесят.

Маме было сорок четыре.

— Как можно так меня унижать?

Суа с тревогой смотрела на красное вино, опасно колышущееся в её бокале. Когда мать пьёт, она становится совсем непредсказуемой.

— А? Суа, скажи. Я выгляжу настолько старой, что меня можно сплавить какому-то пенсионеру? А? Я что, уже такая потёртая?

— Нет. Конечно, нет. Она перегнула, но… может, просто пожалела, что тебе тяжело, и хотела познакомить с кем-то при деньгах? Разница в возрасте, правда, слишком уж большая, но…

Суа осторожно подбирала слова, чтобы не прозвучало, будто она встаёт на сторону той знакомой, и всё же спросила:

— Он ведь очень богатый, да?

В те времена, когда мама жила в достатке, она, хоть и была капризной, куда чаще проявляла великодушие. Суа тосковала по тем дням и втайне надеялась, что мама выйдет за богача и снова станет счастливой.

Но мать была слишком придирчивой и жадной.

— Ну и что, что у него дом и своя фирма. После твоего отца я от одного слова «бизнесмен» вся трясусь.

Дело было не в том, что ей противны бизнесмены. Просто подвернулся случай лишний раз помянуть отца недобрым словом.

— Не восьмидесятые же на дворе. За кого она меня держит? За старую деву из отсталой страны, готовую на всё ради европейского вида на жительство?

То она уверяла, что ей не нужен немецкий ВНЖ, пока поливала грязью знакомых, а через несколько минут уже жаловалась, что жить по языковой визе трудно.

— Бросить бы всё к чёрту, да не могу.

Учебная виза просто так не достаётся. В любой момент могут нагрянуть чиновники с проверкой посещаемости. Так что мама, ворча без конца, всё равно тащилась на занятия.

— Надоело.

Проворчав, она поставила опустевший бокал и тут же уставилась на Суа, которая молча делала за неё домашку. Взгляд был тяжёлый.

— Тебе ведь тоже надоело, да?

Это ловушка. На самом деле вопрос звучал так: «Тебе надоела мама?»

Сказать «нет» — проще простого. Но нет. Если скажешь: «Мама, ты мне вовсе не надоела», она мигом повернёт вопрос: «Я про домашку говорила. Значит, мама тебе надоела?»

Даже если без всяких уточнений ответить «нет», вопрос уже будет другим: «Что, домашнее задание тебе не в тягость? Ах да, для моей дочки это же раз плюнуть».

Так или иначе, Суа оказывалась загнанной в угол.

То, что дочь, изучающая немецкий меньше трёх лет, уже неплохо на нём говорила, внешне было предметом маминой гордости, но внутри — нет. В глубине её глаз клубилась затаённая ненависть старой змеи, так и не ставшей драконом.

(Прим. пер. Образ отсылает к мифу про имуги — огромную змею, которая может стать драконом, если пройдёт определённые испытания или проживёт тысячу лет. В культуре этот образ часто используют метафорически, для описания кого-то, кто замахивался на высокий статус или успех, но не смог «превратиться» в то, к чему стремился).

— Домашка не в тягость. Мне ведь самой нужно немецкий учить…

Выбирая, в какую яму упасть будет не так больно, Суа остановилась на этом варианте. Но для мамы было важнее другое: наконец-то дочка сказала то, за что можно зацепиться.

— А вот мама твоя совсем не учится.

— Ты же занята.

— Уже почти год здесь, а двух слов связать не могу.

И слава богу.

Суа втайне надеялась, что мама так никогда и не выучит язык. Тогда она никогда не узнает, что после того унизительного визита к профессору дочь начала подмешивать в переводы удобную ложь.

— Ты ведь стыдишься мамы, да?

— Эм…

Но «нет» так и не успело сорваться с губ.

— Нет же? Или я не так выразилась?

Мама наклонилась вперёд через стол. Взгляд у неё был с виду мягкий, но Суа ощутила холодное лезвие — будто скальпель вонзился в живое мясо. Она спрятала под столом напряжённые пальцы ног.

— Я давлю на тебя?

Она улыбалась, но в изогнутых глазах сверкал стальной блеск.

— Из-за того, что я поехала в Германию, ты не можешь свободно гулять, есть, заводить друзей, встречаться с парнями. Так ведь?

Метафора со скальпелем была не случайна. Мамины глаза видели Суа насквозь и резали по больному.

Суа осторожно открыла рот, выдержав паузу — не слишком длинную, не слишком короткую.

— Если бы тебя не было…

Если бы тебя не было, я была бы свободна. Она проглотила эти слова вместе с комом в горле и продолжила:

— Кто бы тогда обо мне позаботился?

Я ведь глупая и беспомощная. Всю жизнь только балетом занимаюсь, ничего не знаю о жизни. В реальном мире без тебя либо в беду попаду, либо умру жалкой смертью. Поэтому мне нужна мама.

Она повторила слово в слово то, что сама мать говорила ей не раз. Глаза ее были пустыми и безжизненными.

— Вот именно. Все для твоего же блага. Я тоже хочу поскорее поставить тебя на ноги и наконец пожить для себя.

— …Знаю.

Она разок прочистила горло и добавила:

— Ты мне не в тягость. И мне не стыдно за тебя, и не тяжело с тобой.

Она чуть приподняла уголки губ, и в мамином взгляде мелькнула нежность. Редкая эмоция. Видно, сегодня она и правда в хорошем настроении.

— Вот видишь. Хорошо, что мама рядом, правда?

— Да.

Сегодняшний вечер, казалось, пройдёт спокойно. Но не прошло и часа с того момента, как она уснула, как мать выволокла дочь за волосы из постели.

— Сучка, что ты там опять жрала тайком?!

Оказалось, в рекламном буклете супермаркета была указана цена тех самых роз, купленных для отвода глаз. С этого начался ночной допрос: в счёте по карте и в буклете цены не сходились.

— Я… круассан купила. Один. И всё, клянусь!

Единственный способ выжить — признаться и извиниться.

— Я больше не буду, ай!

Но это не значит, что мама остановится.

Шлёп! Звонкий удар ладонью по голове вперемежку с матом раскатился по тесной комнате.

— Вот сука! Мать, блядь, в этой духоте надрывается, чтобы ты, мразь, могла балетом заниматься, а ты, свинья, только и знаешь, что жрёшь да жир на жопу и сиськи наедаешь!

Пьяная мама была куда агрессивнее трезвой. Обычно она била так, чтобы не оставалось следов и не мешало тренировкам. Сегодня же лупила куда попало и даже пнула ногой.

— Угх!

Удар в грудь выбил воздух. Перед глазами вспыхнули искры. По горящим щекам потекли слёзы.

— А-а!

Не успев как следует перевести дыхание, она снова оказалась на коленях. Мать потянула её за волосы так, что голова дочери запрокинулась назад. В безумных глазах отражалась ярость, которую знала только Суа.

Раньше она думала, что фраза «мама в юности шалила» означала, что та просто прогуливала школу. Но сейчас, глядя на её подлую, перекошенную усмешку, в которой проступало лицо школьной бандитки, Суа поняла — речь шла о другом.

— Розы купила для отвода глаз? А? Башка у тебя на выдумки хитра, сучка. Тупая как папаша. Лгать научилась — прямо как он.

— Мам, прошу, потише…

— Ты чё, сука, велела матери заткнуться?!

— Нет, я… я боюсь, что соседи… вдруг полицию…

— Да пусть вызывают! Пусть заявят, что мать за кусок хлеба дочку отлупила! Пусть сажают!

Для мамы не имело значения, насколько тяжёлым было её «преступление» и было ли оно вообще. Ей просто нужен повод выпустить гной, годами копившийся внутри. И у этого зловонного гноя было имя.

— Чон Суа.

— Хык…

— Сядь ровно, тварь. Если челюсть дорога — зубы сожми!

— Угх!

От тяжёлого удара в голове зазвенело.

— Блядь, испорченная ты дрянь. Всегда меня выставляешь чудовищем.

Вот почему Суа ни за что не могла сказать матери правду.

О том, что она вовсе не Жизель.

* * *

Конец первой главы