— Я видела, как она шла к западному крылу. На ней была белая рубашка, явно не по размеру. Если мне не изменяет память, ты сегодня был в такой же. — Настойчивость, с которой Ингрид пыталась выведать правду, заслуживала похвалы. 

Филипп, стоя к ней спиной, доставал одежду. Он решил сместить фокус разговора с фрау Чон на Оливера Тёрнера.

— Я-то думал, вы пригласили того насильника, чтобы он скрашивал ваши ночи.

— Сперва нужно найти на него рычаги давления.

Теперь рычаги нашлись, и она выжмет из парня всё до капли. Филипп не был настолько сентиментальным, чтобы сочувствовать преступнику, ставшему жертвой. Будучи эгоистом, он лишь злился, что мать использовала его, чтобы загнать Оливера в угол.

— Значит, вы у меня в долгу.

— Я уже возвращаю его, сынок. Око за око, зуб за зуб. За похотливого пса, который будет извиваться у меня между ног, — послушную собачку для тебя.

Так разговор снова вернулся к фрау Чон.

— Она ведь хороша, не правда ли? Хрупкая, так и хочется сломать. Одновременно будит желание подчинить и обладать. А раз она балерина, тело у неё гибкое. Любую позу выдержит, как ни свяжи.

Филипп делал вид, что не слышит откровенной провокации, и продолжил застёгивать пуговицы на рубашке.

— Происхождение, полагаю, не имеет значения. Кто станет проверять родословную шавки, которую гонят на убой? Так что она почти идеальна... Хотя, меня немного беспокоит, что у тебя есть конкурент.

«Конкурент»? Пальцы замерли на пуговице.

— Мать держит девчонку в узде.

Филипп и сам это заметил. В день вылета из Варны, она следила за реакцией матери, как запуганный щенок. А когда они сегодня прощались, слёзно просила никому не говорить о произошедшем. Вероятно, в первую очередь имея в виду свою мать.

— Ты ведь тоже инстинктивно понял? Она из тех, кого легко подчинить. Так вот почему ты под предлогом дел не стал досматривать первый тур конкурса? А сегодня весь день либо отсиживался в своей комнате, либо кружил по дому, стараясь избегать гостей, лишь бы не столкнуться с ней? Ты так отчаянно старался не встретить её снова, что мне даже жалко тебя стало, дорогой. Неужели не догадался, что я лично устрою вам встречу? Слишком уж легко ты попался, сынок.

Пока мать методично потрошила его мозг, Филипп с показным спокойствием застегнул последнюю пуговицу, открыл ящик и начал неторопливо выбирать запонки.

— Идеальная сабмиссив. Разве не заманчиво?

Оттоманка тихо скрипнула, и раздался хруст шпилек, вминающих ворсистый ковёр. Этот звук сжимал его со всех сторон.

— Птичка уже в клетке. Осталось только поменять её. Эта дурочка и не поймёт, что, вырвавшись из своей жалкой клетки, попадёт в новую. Она сама прилетит на твой зов.

— Жаль деревья, которые пошли на ваши дешёвые романы. Из-за них ваш слог стал ужасно затасканным.

— Сынок, неужели мне нужно объяснять, как открывается дверца клетки?

Он прекрасно знал. И она знала, что он знает, но открывать не собирается. Она просто дразнила его, царапая по самолюбию. Пустая затея.

Когда Филипп открыл ящик, чтобы выбрать галстук, в поле зрения мелькнула рука с чёрным лаком. Мать провела остриём ногтя по экрану его телефона, лежащего на комоде. Она вывела цифры: 110.

— Один звонок — и можно с лёгкостью сменить хозяина. А сцену для этого я с радостью устрою.

Она наблюдала за ним с загадочной улыбкой, пока он платком стирал цифры и засовывал телефон в задний карман брюк. Затем её губы вновь искривились.

— Есть способ сложнее и опаснее, зато куда надёжнее, — она выхватила у него галстук и завязала его. Петлёй.

Взгляд Филиппа, перешедший с петли на лицо матери, сияющее предвкушением, становился всё холоднее.

В какую трясину она пытается столкнуть собственного сына?

Терпение его лопнуло.

— Верну вас с небес на землю. Ей всего девятнадцать, если вы забыли.

— По закону возраст согласия наступает в четырнадцать, дорогой.

«Согласие». Для его натуры это слово было пустой абстракцией.

— Она иностранка. К тому же студентка, которую я спонсирую. Общественность назовёт это грумингом или злоупотреблением служебным положением.

— Груминг — это преступление только в отношении несовершеннолетних. А насчёт злоупотребления… Назови это сделкой. Пусть мир определяет ваши отношения как хочет. Твоё определение будет другим, разве нет?

Мать парировала каждое его возражение, а затем расхохоталась прямо в его онемевшее лицо. Женщина, которая имела многолетний опыт в «воспитании» и подчинении мужчин моложе собственного сына, находила его осторожность смешной.

— Филипп, это всё из-за той детской ошибки? Но ты ведь стал куда осмотрительнее.

— Поэтому я и выбрал путь абсолютного воздержания.

— Ах, сынок… ты слишком много думаешь.

— У меня нет другого выхода. В отличие от вас, которая родила одного-единственного блестящего наследника и теперь живёт припеваючи, я — глава семьи и бизнеса. Вся тяжесть на моих плечах.

Филипп внезапно сократил расстояние, оказавшись прямо перед Ингрид. Он смотрел на неё сверху вниз, засунув руки в карманы, и вся его поза излучала немую угрозу. Налитые кровью глаза не скрывали враждебности.

Вот он. Мой сын.

Ингрид потянулась к лицу сына, наконец сбросившему неуместную маску джентльмена. Едва её пальцы коснулись его высокомерно вздёрнутого подбородка, словно это была драгоценнейшая реликвия, — Филипп грубо отшвырнул руку, будто она была чем-то омерзительным. Его слова становились всё язвительнее.

— Ни к сыну, ни к семье, ни к бизнесу вы не питаете ни капли привязанности. Потому вам всё равно, рухнет это или нет. Но неужели вы так же легко готовы пустить под откос свою собственную роскошную, беззаботную жизнь?

Ингрид не отрывалась от сына, который смотрел на неё с презрением, а в её глазах светилось блаженное упоение.

— Не могу понять, сумасшедшая вы или просто глупая. Но то, что с головой у вас не в порядке — это факт.

Ей хотелось подольше насладиться этой редкой вспышкой его истинных эмоций, но Филипп, видимо, счёл дальнейший разговор пустой тратой времени и развернулся, чтобы уйти. Ингрид ухватилась за его руку и, повиснув на ней, скорчила жалобную гримасу.

— Мне скучно. Всё это я делаю, потому что жизнь скучна.

— Разрушения светлого будущего очередной многообещающей балерины должно было хватить с избытком для развлечений.

— Даже этим можно пресытиться за двадцать с лишним лет.

— Тогда остановитесь.

— Филипп, сынок… — Не раздумывая, Ингрид просунула руку в просвет между его упёртыми в бока руками и прижалась к груди уже взрослого мужчины. — Ты мог бы хотя бы так отблагодарить женщину, что родила тебя наследником великого рода.

Филипп одной рукой безжалостно оттолкнул её и отвернулся.

— Развлекайтесь с гостями. Увидимся во Франкфурте.

Выходя из гардеробной, он достал телефон. Набирая номер секретаря, услышал за спиной неожиданно пафосную и оттого нелепую реплику.

— Заключим пари.

Он поднёс телефон к уху и искоса посмотрел на мать. Та, скрестив руки на груди, прислонилась к косяку и смотрела на него с победоносной улыбкой.

— Согласен?

То, о чём был спор — поддастся ли он той девушке или нет, — было и так очевидно. Поэтому мать, не утруждая себя пояснениями, сразу перешла к условиям.

— Срок — до конца выходных.

— Томас, я вылетаю во Франкфурт немедленно… — начал Филипп, обращаясь к секретарю.

Увидев, что сын игнорирует даже самую заманчивую ставку — оставить его в покое, — мать, выйдя из себя, начала сыпать предложениями.

— Если выиграешь, я больше никогда не стану вмешиваться. Оставлю тебя в покое. 

— Подготовьте мой самолёт.

— И я выйду из твоей раздражающей благотворительной программы со стипендиями, которой ты успокаиваешь свою совесть.

Что за странная мания на неё нашла? Навыки ведения переговоров у неё просто отвратительные.

— Чего ты ещё хочешь? Я дам тебе всё, что пожелаешь.

У неё не было ничего, что можно было бы дать, но она улыбалась с видом человека, у которого есть всё. О её слабой позиции в этой сделке кричало всё её тело, подавшееся вперёд в немой мольбе. Филипп отодвинул телефон от уха, чтобы секретарь не слышал, и тихо спросил:

— А ваша цена?

— Пустяки. Если я выиграю, ты позволишь мне хотя бы посмотреть.

Он и не думал принимать это пари. Спросил лишь для того, чтобы беспощадно разорвать все карты, что были у неё на руках. Чтобы она никогда больше не заводила об этом речь.

— Если я выиграю, получу мизерную награду — избавление от назойливой мухи. Если проиграю — лишусь частной жизни, а это уже катастрофа. Ни малейшей попытки сбалансировать ставки. Кто согласится на такую игру?

В тот миг, когда он снова поднёс телефон к уху, две руки обвились вокруг его шеи. Мать, встав на цыпочки, чтобы сравняться с ним в росте, уставилась на него с опасного расстояния.

— Так вот он какой — взгляд того, кто уже знает, что проиграет.

Филипп молчал.

— Скажи честно. Перед той женщиной ты тоже был таким несгибаемым?

Ингрид погладила его закоченевший подбородок и прошептала на ухо коварное искушение:

— Тебе ведь тоже интересно… где проходит предел твоего самообладания.