Пока адвокат фактически подталкивал к версии о самоубийстве, Суа озвучила иную мысль:

— Убийство…

— Если это убийство, значит, кто-то столкнул или сбросил фрау Шин за перила. Но фрау Чон куда меньше и легче её. Согласитесь, физически маловероятно, что моя подзащитная способна на такое. — Адвокат бросил на неё взгляд, явно намекая на очевидную разницу в комплекции.

— Есть ли ещё точки, откуда можно попасть туда? — спросил следователь.

Он развернул монитор и показал фото, снятое снизу вверх: на каменной стене выделялась одинокая дверь. Он допускал, что Суа могла вытолкнуть мать именно там.

Филипп, до сих пор стоявший у окна, подошёл и посмотрел на фото.

— Эта дверь всегда закрыта, — покачал он головой.

— А в тот день кто-то мог её открыть?

— Только ключом из охраны. Посторонние туда не попадут.

— Понятно…

— Я понимаю, к чему вы клоните, но это исключено, — продолжил Филипп. — К двери ведёт путь через винный погреб, потом — через склад и тюремные камеры, куда вход посторонним запрещён. Это как лабиринт. Гости точно не знают дороги.

— Значит, остаются только перила… Надо будет уточнить у охраны.

Пока трое мужчин обсуждали версии, Суа зацепилась за одну деталь.

Это странно. Очень странно. После развода у матери действительно были бессонница и депрессия. Когда ей советовали обратиться к психиатру, она взрывалась, обвиняя всех в том, что её считают сумасшедшей. И эта женщина вдруг пьёт психотропы? Возможно, тайком, но скорее она вообще не притронулась бы к ним из-за уязвлённой гордости. Тем более сейчас у неё бессонницы уже не было…

Мысль прервал следователь:

— Под ногтями фрау Шин нашли вашу ДНК.

— Так это ж в ту ночь… — начала она и осеклась. Чтобы сказать правду, пришлось бы признать, что она лгала, когда отрицала факт избиения. Тогда это было потенциальное дело о побоях, но теперь — покушение на убийство, и пострадавшая Суа превратилась в подозреваемую.

Следователь уловил её паузу.

— Что произошло?

Суа растерянно посмотрела на адвоката, но тот ждал ответа от неё.

Почему он не вмешивается? Неужели Филипп не рассказал ему?

Под давлением взглядов Суа сдалась:

— Мама ударила меня. — И, сказав это, попыталась перехватить инициативу: — А почему я тогда сказала, что нет…

Но продолжить было невозможно. Для того, кто не знал всей истории, ложь Суа могла показаться странным, нелогичным поступком. Для иностранца, выросшего в другой культуре, где понятие семьи совсем иное, — тем более. Объяснить такое, да ещё и на чужом языке, было невозможно — слова застревали в горле.

Как назло, язык начал заплетаться, в голове всё стало белым шумом — и немецкие слова перестали приходить на ум. Она лишь беззвучно шевелила губами, пока момент для объяснений не был окончательно упущен. Следователь, который до этого просматривал записи ночного вызова, поднял на Суа подозрительный взгляд — и, как она и ожидала, начал допрос.

— Так почему вы солгали полиции?

— Я... я, я солгала, но...

Раз я уже соврала, значит, и мои слова, что я не толкала маму, они воспримут как очередную ложь?

— Да, я солгала, но... но всё же...

Я не толкала маму. Да, думала, что хочу её убить... но это была не я.

Снова — как когда-то в Корее — на неё навешивали клеймо преступницы. Только что собранные по кускам силы снова пошатнулись.

Полицейский, запихивающий её в машину; плачущая, мать, орущая на весь двор, чтобы её заперли в камере и «проучили»; соседи, что ещё вчера смотрели на неё как на примерную дочь, а теперь — как на чудовище, покушавшееся на собственную мать, — с холодом во взгляде и осуждающим щёлканьем языка. Воспоминания, которые она так не хотела вспоминать, накрыли её, и перед глазами потемнело. Тесная, мрачная комната памяти захлопнулась, дыхание стало тяжёлым, сердце колотилось в груди.

— Ах, конечно, я понимаю, — сказал кто-то.

Теперь даже немецкий перестал доходить до сознания. Чем дольше из уст следователя лились бессмысленные звуки, тем сильнее накатывала паника.

— Бывает, что жертвы домашнего насилия боятся мести или потерять кормильца и поэтому покрывают агрессора. Но здесь, раз сразу после нападения агрессор стал жертвой, мы просто обязаны провести формальную проверку, так что вы...

— Подождите.

Мужчина, что стоял у окна, прервал следователя и подошёл к Суа. Наклонившись, он поднял её лицо за подбородок. В его взгляде странно сочетались мягкость и давление.

— Вам плохо, фрау Чон?

— П-позовите... п-переводчика...

Она с трудом выдавила по-английски просьбу, и в тот же миг Филипп резко придержал её, обернувшись к следователю:

— Вызывайте скорую.

— Я... я в порядке...

Она не успела закончить — горло сжало так, что голос оборвался. С того момента, как он коснулся её, дрожь пошла неконтролируемой волной.

— Ха... ха...

Она судорожно хватала воздух, а в его глазах что-то яростно вспыхивало. Этот взгляд только сильнее душил её.

— Нет, так нельзя.

Филипп подхватил её и в следующее мгновение она уже была на руках. Он вынес её из полицеского управления, усадил в машину, ожидавшую на стоянке.

— В ближайшую больницу.

Водитель тронулся. Сказать, что всё пройдёт, стоит только немного отдохнуть, она уже не могла — горло будто сжало обручем.

Но и на улице легче не стало. Голова закружилась, ноги не держали, и ей пришлось, как он велел, опереться на его грудь. Руки обхватывали её слишком крепко, затрудняя дыхание. Каждый резкий вдох заставлял грудь подниматься и прижиматься к его твёрдому торсу, вызывая у Суа жар стыда. Она уже хотела попросить, чтобы он ослабил хватку, как вдруг...

— Ах!

Его рука внезапно скользнула под платье. Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него, но в его сосредоточенном и непроницаемом взгляде ничего не изменилось.

— П-прекратите...

Голос был тихий, едва слышный, но с такого расстояния, среди его тяжёлого дыхания, он не мог её не услышать. Однако рука продолжала двигаться, поднимаясь всё выше. Он не касался её тела напрямую, но платье поднималось, открывая бёдра и ягодицы. От этого унижения и страха ей стало нестерпимо жарко. Когда ладонь добралась до спины, он уже открыто скользнул по обнажённой коже. На месте горячего прикосновения пробежал холодок.

Он остановился только тогда, когда нащупал полоску бюстгальтера. Пальцы медленно прошли по ней, словно что-то выискивая, приподнимая и проводя вдоль.

От неожиданности у неё началась икота.

Мужчина явно искал застёжку лифчика. Блуждавшая по спине ладонь замерла на середине бретели, затем поддела свободный край и, будто пересчитывая, нащупала один за другим все три крючка. Филипп, хоть и лапал её, вёл себя сдержанно, почти прилично — и вдруг, как пёс, почуявший течную суку, резко дёрнул край лифчика.

— Н… нет…

Он, удерживая извивающуюся Суа ещё крепче, прижал её к себе и шепнул у самого уха, мягко, почти нежно:

— Прости. Просто… я никогда раньше не раздевал женщину.

Несколько неловких, грубых попыток — и застёжка с тихим щелчком разошлась. В тот же миг сознание Суа оборвалось.

Продолжение в следующем томе