Во время последнего ужина в замке Розенталь перед каждым из стипендиатов лежала коробка с золотым тиснением — логотип Дома Альбрехтов. Прощальный подарок мецената.

Казалось, всем досталось одно и то же, но внутри каждый гость нашёл разное. В коробке Суа лежал тонкий, почти невесомый чокер из белого золота — изящная цепочка с кулоном в виде шиповника, геральдического цветка Альбрехтов. Дизайн был сдержанным, но безупречным.

— Боже ты мой… — у Кёнран буквально отвисла челюсть. После посещения музея драгоценностей Альбрехтов она только и твердила, что хотела бы иметь что-то из их коллекции, и намекала, чтобы Суа купила ей подобное, когда разбогатеет. — А мне ничего?

Но перед матерью, несмотря на все её мечты, коробки не было. Щедрость мецената распространялась только на стипендиатов.

— Мам, хочешь? Я такие вещи не ношу, мне в них душно. А тебе пойдёт, — сказала Суа, пододвигая коробку и сглаживая ложь полуправдой. 

Коробку тут же вернули.

— Тебе подарили, а я нацеплю? Смешно же, — мать покосилась по сторонам, словно боялась, что её осудят.

Тем временем гости принялись благодарить дарителей.

— Благодарю вас, господин Альбрехт.

— Вообще-то, это была идея моей матери.

— Благодарю, госпожа Альбрехт.

— Надеюсь, вам понравился мой скромный подарок.

— «Скромный?» Да это же изделие дома Альбрехтов!

Все примерять украшения. Суа, чтобы не привлекать внимания, тоже решила надеть чокер и кивнула Ингрид с благодарной улыбкой. После нескольких неуклюжих попыток мать наконец помогла ей справиться с капризным замочком. 

Но, подняв голову, Суа тут же съёжилась и уткнулась взглядом в скатерть, словно пойманная на месте преступления. Причина сидела прямо напротив. Тот самый мужчина, что спас её несколько дней назад. Судьба распорядилась посадить их друг напротив друга.

И, кажется, когда наши взгляды встретились, он тоже не отвел глаз. Значит, он наблюдал за мной всё это время? 

Сердце принялось глухо стучать в висках. …Но почему он смотрел с таким холодным, почти брезгливым безразличием?

Может, ей показалось, но в тот миг по спине пробежал ледяной озноб. Пряча смущение, Суа сделала вид, что поправляет украшение, и погрузилась в мысли, пока рядом не раздалось недовольное бурчание на корейском:

— Могли бы и что-то покрасивее подарить, а не этот собачий ошейник. И выглядит-то дешёвкой… О господи… — Мать, листавшая что-то на телефоне, вдруг схватила дочь за руку и сунула экран под нос. На фото был её чокер.

Но показать она хотела не фото — а ценник под ним. Теперь было понятно, откуда этот внезапный приступ материнской радости.

— Продадим его. Ты же сама сказала, что в нём душно. Тебе дорогие вещи ни к чему. Сегодня поноси из уважения. И смотри, чтоб ни царапинки, — прошипела она. Мать быстро пролистала сайт, сравнив цены на подарки остальных. Её улыбка стала ещё шире. — Твой самый дорогой. На порядок. У тебя в цене на ноль больше.

Но её эйфория была недолгой.

— Только не говори, что они перепутали и хотели подарить его кому-то другому.

Лишь когда Ингрид заметила вслух, что чокер Суа ей очень к лицу, мать наконец успокоилась.

— Ну всё, мы в дамках. Спонсора не потеряем. Хотя… Может, это подарок на прощание?

Выслушивая бессвязный поток материнских домыслов, Суа лишь сглотнула тяжёлый вздох. Завтра предстояло возвращаться в Мангейм. В ту удушливую квартирку-тюрьму, наедине с матерью, чьи мысли и настроение были абсолютно непредсказуемы.

Мать напоминала воздушный шар, перекачанный до предела. Злость на дочь, провалившую конкурс; унижение перед всеми, кто оказался здесь; стресс от недели притворства под оценивающими взглядами — всё это копилось внутри, распирало её, и теперь требовало выхода. 

Пока её сдерживало внешнее давление — чужие глаза, роскошь, этикет. Но в стенах их маленькой квартиры, где не на кого было произвести впечатление, взрыв был неминуем.

Она либо сразу замахивалась, либо затаивалась, выжидая малейшую оплошность, чтобы вцепиться. Превращала и без того душное пространство в зыбкий, трескающийся лёд, по которому Суа приходилось ступать каждое утро. 

Мысль о том, что райский отпуск закончится и придётся нырнуть обратно в ад, угнетала не одну Суа.

— Х-хлюююп…

Это случилось, когда подали десерт, а счёт пустых винных бутылок перевалил за пятую. Марина Каминска вдруг, без всякого предупреждения, разрыдалась. По столу растеклась хрупкая, ледяная тишина.

Всю неделю Марина металась между апатией и раздражением. Сегодня утром она казалась спокойнее, но за ужином её будто выключили.

Тогда всё и началось.

Взгляд Суа скользнул от рыдающей Марины к плотно закрытой двери в столовую. Это было во время подачи основного блюда.

— На конкурсе в Варне Гран-при получила Мэйзи Дженсен.

Вошедшая через ту самую дверь Яна сообщила новость Ингрид. Почему-то по-английски. Чтобы и Марина поняла.

Мэйзи Дженсен когда-то составляла Марине конкуренцию в Лозанне и тогда уступила. Теперь же она взяла главный приз на самом главном и престижном балетном конкурсе. Для двадцатилетней танцовщицы, застрявшей в творческом кризисе, это был не подарок, а удар ниже пояса.

— Марина, что с тобой? Всё хорошо? 

Девушка, сидевшая рядом, попыталась её утешить — и зыбкая тишина наконец треснула. Мужчина напротив Суа аккуратно сложил салфетку, положил её на стол и начал подниматься. Со стороны хозяйки места раздался резкий звук отодвигаемого стула.

— Марина. — Ингрид подошла и обняла её как родную дочь, мягко прижимая к себе. — Ну-ну, что ты…

Гладя её по спине, Ингрид что-то прошептала ей на ухо. И тихие всхлипы Марины перешли в горловые, надрывные рыдания. Казалось бы, то были слова поддержки, но они словно пробили плотину. 

Суа, наблюдавшая эту сцену с недоумением, подняла глаза и встретилась взглядом с Ингрид. Та испустила тихий, скорбный вздох.

— Ах, бедные мои девочки…

Покровительница обвела балерин сочувственным взглядом. Взглядом, полным жалости к отставшим. И Суа вдруг тоже захотелось плакать.

Филипп, ненадолго выходивший в коридор, вернулся и замер в дверях, окинув взглядом столовую, превратившуюся в траурную часовню. На его лице читалось откровенное отвращение — видеть, как Ингрид утешает ту, чью волю она же и сломала, было тошнотворно. Точно такое же выражение было и у Яны, вошедшей следом.

— Как же так… Жюри не разглядело в вас таких бриллиантов… На мой взгляд, вы все куда талантливее, так что не падайте духом. Увы, мир редко бывает справедливым и честным.

Слова Ингрид, казавшиеся утешением, на деле затуманивали взгляд танцовщиц на себя, лишали трезвой оценки. Они внушали мысль, что в отборе была несправедливость, что с тобой обошлись подло. 

Так сладкий яд проникал в кровь. «Я не облажалась. Нет, я сделала всё отлично. Просто этот чёртов мир меня не оценил. Это место должно было быть моим. Его у меня украли. Со мной поступили нечестно». И чем выше взлетала такая, подпитанная раздутым самомнением и жалостью к себе, душа, тем страшнее было её падение.

Яна поняла это слишком поздно, когда сама клюнула на эту удочку. Оставив карьеру балерины, которую считала своим призванием, и устроившись секретаршей к своей покровительнице, она узнала истинную цену. Платой за участие в бизнесе, разрушившем её мечты, стала странная, горько-сладкая пустота.

— Марина, однажды ты добьёшься такого успеха, что все ахнут. Ты ведь не забыла своё обещание — стать примой, которая превзойдёт даже меня? — продолжала утешать девушку Ингрид.