Дети бывают до безрассудства смелы.

Юный Филипп воплотил дурную мысль в дурной поступок. Жертвой стала одноклассница — влюблённая девочка, которая вечно бегала за ним повсюду. Он добился от неё полного повиновения. Заставлял отчитываться о каждом шаге и спрашивать разрешения. Наказывал за ослушание. На телефоне Филиппа даже нашлись фотографии, где эта девочка ползала на четвереньках в собачьем ошейнике.

Наивный ребёнок не понимал, что с ней творят, и покорно принимала всё. Разумеется, ни о каком взаимном согласии речи не шло.

К счастью, до той стадии они ещё не доросли — ничего сексуального между ними не происходило, и заткнуть ей рот оказалось несложно. Родители девочки понимали, что с моральной точки зрения всё произошедшее отвратительно, но сочли, что юридически ситуация слишком неоднозначна, чтобы говорить о преступлении. А главное, они не хотели, чтобы за их дочерью навсегда тянулся шлейф позорных слухов.

Так это дело и кануло в Лету, стоило лишь Альбрехтам подкинуть деньжат.

После того переполоха Филипп, чтобы скрыть свои властные наклонности, был вынужден надеть маску ангела. Теперь он утолял свой голод лишь в тех отношениях, где мог проявлять власть на законных основаниях.

До чего же мучительным должен быть этот голод.

В глазах Ингрид её сын был ходячей бомбой с часовым механизмом. Тик-так. Она ясно слышала, как секундная стрелка неумолимо приближается к точке детонации.

Филипп смотрел на неё так, как смотрят те, кого застали закапывающими труп в подвале.

Ингрид улыбнулась.

Боже мой. Чего ты так трепещешь, сынок? Я не собираюсь использовать твои тёмные наклонности против тебя. Я ведь человек неприхотливый.

Ей было достаточно одного: чтобы она могла наблюдать, как её альтер эго совершает убийство и прячет тело.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Немцы по части пунктуальности точны, как часы.

Мама особенно плохо приспосабливалась к этой стороне немецкой жизни. Даже сегодня на экскурсию она опоздала на целых пятнадцать минут. Именно поэтому гид дважды отдельно подчеркнул Суа время следующей экскурсии.

— Мам, мы опаздываем.

Хотя Суа заранее её предупредила, они снова опоздали на кофе-брейк, назначенный на три часа. Часы показывали пять минут четвертого.

— Ах, ну почему сегодня всё через жопу. Румяна совсем не ложатся, — проворчала Кёнран, сидя перед туалетным столиком. Она медленно водила кистью, и Суа от нетерпения буквально закипала.

Если опоздаем снова, будет до ужаса неловко. К тому же, я слышала, что на этот раз будет присутствовать и госпожа фон Альбрехт. 

— Давай чуть быстрее.

Суа торопила мать сильнее обычного — вот и задела её за живое.

Едва выбравшись из комнаты, они пошли по коридору, и стоило Суаа снова поторопить её, как мама назло замедлила шаг. Более того, остановилась перед зеркалом и принялась поправлять и без того нормальные волосы. Лишь увидев в отражении, что у дочери вот-вот задрожат губы, Кёнран бросила на неё недовольный взгляд.

— Это же просто посиделки. Ну опоздаем чуть-чуть — и что? Чон Суа, тебе важнее мама или то, как ты выглядишь перед чужими людьми?

Хотя именно сегодня утром мама же и говорила, что надо произвести хорошее впечатление на этих «чужих людей». И в любом случае — Германия это или Корея — приходить вовремя элементарно вежливо. Но скажи она это вслух — тут же станет бессовестной дочерью, выставляющей мать невеждой.

— Я есть хочу.

— У тебя уже грудь, как у дойной коровы. Хватит жрать, разжиреешь.

Ладно уж, пусть лучше подумает, что я дурочка, — лишь бы она наконец двинулась. Паразитка, живущая на стипендию дочери…

Суа тихо скрипнула зубами и в который раз повторила мантру: «Мама — несчастный человек». Иначе она боялась, что сорвётся.

В итоге всё повторилось, как утром. Стоило им выйти на террасу второго этажа главного корпуса, как все сидевшие за круглым столом обернулись. Свободных мест было только два — рядом.

— Простите за опоздание, — сказала Суа, садясь.

— Вам было трудно найти дорогу? Надо было Яну послать за вами.

К счастью, госпожа фон Альбрехт и виду не подала, что недовольна, и тепло улыбнулась. Только тогда Суа заметила, что сидит всего через угол от неё. Сердце забилось быстрее.

Неужели…

Она незаметно оглядела остальных и облегчённо выдохнула, увидев, что второго спонсора здесь нет.

По знаку хозяйки подошли официанты и наполнили бокалы. Первым подали неожиданно не кофе, а немецкое игристое — зект. Суа заворожённо смотрела, как жемчужные пузырьки поднимаются в высоком фужере, и на миг застыла.

Официант, наклоняясь к маминому бокалу, едва не задел локтем голову Суа и тут же извинился.

— Ничего страшного.

Он даже не коснулся её, прошёл только рядом. Но Суа всё равно вздрогнула. С тех пор как мама стала бить её по голове, она рефлекторно съёживалась при любом движении возле лица.

Она смущённо улыбнулась и отвела взгляд — и тут встретилась глазами с госпожой фон Альбрехт, внимательно на неё смотревшей. Было в этом взгляде что-то пронизывающее, словно разбирающее её по частям. Суа опять невольно сжалась, но в следующий миг взгляд женщины смягчился.

— Суа.

Суа вздрогнула ещё раз. За почти десять лет, что она получала стипендию, у них было несколько встреч, но ни разу госпожа фон Альбрехт не обратилась к ней первой при большом количестве людей. Она даже не была уверена, что та помнит её имя.

— Да, госпожа фон Альбрехт.

— Ну что ты, это слишком официально и длинно. Зови меня просто Ингрид.

В Германии нередко обращаются друг к другу по имени независимо от возраста. Суа сочла эту просьбу вполне естественной. Она не могла знать, что для Ингрид это — первый шаг, когда она решает «приглядеться» к стипендиатке. Только Яна, прекрасно понимающая свою начальницу, нахмурилась за спиной «ведьмы».

— А в Корее что говорят, когда чокаются бокалами?

— «Конбэ». 

Ингрид пару раз переспросила и потренировалась, а затем довольно чисто произнесла, подняв бокал:

— Конбэ.

— Конбэ.

В тот момент, когда их бокалы столкнулись, встретились и взгляды. Улыбка Ингрид была мягкой, но за ней блестел холодный, как лезвие скальпеля, свет. Суа чувствовала себя на иголках.

— «Prost».

— «Cheers».

Остальные тоже чокались с соседями на своих языках и пригубили вино. Оно было хорошим — многие одобрительно улыбались. Даже Суа, почти не разбирающаяся в алкоголе, почувствовала приятный вкус. Тёплая волна слегка притупила ее напряжение.

Пока она сделала ещё пару глотков, подали горячий кофе и чай, а с десертных тарелок сняли крышки. Увидев угощения, Суа чуть разочарованно вздохнула, а Ингрид, напротив, расплылась в предвкушающей улыбке.

— Давайте как следует забудем о вчерашнем. Конечно, для снятия стресса важно хорошо спать и отдыхать, но и вкусно есть — тоже.

На столе блестели шоколадной глазурью куски «Захера», густо покрытый сливками вишнёвый торт и другие классические немецкие десерты — а рядом эклеры и мильфей. Богатый чай у богатых людей — всё пышно, роскошно. Но для балерины, которой следить за фигурой так же естественно, как дышать, это был худший выбор из возможных.

И не только для Суа — остальные танцовщицы тоже клали на тарелку крошечные кусочки «для вида» и почти не ели. После провала на важном конкурсе расслабляться было не время, а наоборот, стоило закручивать гайки.

Или впасть в отчаяние и махнуть рукой — как Марина Каминьска.

Весь вчерашний и сегодняшний день она была необычно мрачной, и теперь одна жадно заедала стресс сладким. Девушки обменялись неловкими взглядами: всё было слишком очевидно.

— Марина, тебе нравится? Как приятно видеть, что ты хорошо ешь, — сказала Ингрид, сияя так, будто её душу переполняла бабушкина нежность к любимой внучке.

Похоже, она вовсе не поняла, что происходит.

В остальных же начала разгораться внутренняя борьба — между дисциплиной и желанием понравиться щедрой покровительнице. Что важнее? Ответ был очевиден: вес можно сбросить, а вот потерянную благосклонность вернуть куда сложнее.

Для Суа всё было ещё сложнее: в ней столкнулись уже три силы. Мама, увлечённо вертевшая тарелки, казалось, вообще не ощущала напряжения, повисшего в воздухе.

Пока Суа колебалась, несколько танцовщиц уже сделали выбор и начали есть чуть активнее. Довольная Ингрид оглядывала их и вдруг задержала взгляд на Суа.

— Не вкусно? Если не нравится, можешь не есть.

— Н-нет, что вы, очень вкусно.

Это было искренне. Но то, что девушка тут же отправила в рот вишню с торта, лишь сильнее убедило Ингрид, что Суа старается ради неё.

— Не нужно заставлять себя, — мягко сказала Ингрид. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала давление. Лучше скажи, что ты любишь. Завтра приготовим.

В доброй улыбке мелькнула тихая грусть, и именно тогда Суа, будто ребёнок, внезапно выпалила:

— На самом деле… я всё это очень люблю…

Но если я это съем, мама меня потом в покое не оставит.

Осознание пришло только тогда, когда фраза уже стояла на пороге языка. Я ведь не ребёнок. Двадцатилетней девушке говорить такое на людях — стыдно. Может, сказать, что я поправилась? Так можно нарваться на злые взгляды от тех, кто сейчас ест.

— На самом деле я…

Она уже собиралась соврать, что страдает гастритом, как вдруг мама толкнула её локтем в бок: 

— Чего? Что она говорит? 

Так правда и всплыла. Ингрид с жалостью взглянула на Суа, затем сказала Кёнран, что, возможно, во время их пребывания здесь стоило бы «дать дочери немного свободы».

Дать свободу.

От того, что это звучало так, будто она — имущество матери, у Суа вспыхнули уши. А когда она дословно перевела слова, увидела, что щеки матери тоже заливаются краской.

— Ешь.

Это была не просьба, а приказ. Мило улыбаясь, мама произнесла по-корейски язвительно-жестокие слова, зная, что никто не поймёт:

— Могла бы и сама сообразить, а то выставляешь меня плохой матерью. Бестолочь. 

Если бы не поняла, просто обозвала бы свиноматкой. Что бы Суа ни сделала — избежать оскорблений было невозможно.

Торт, который минуту назад казался вкусным, теперь вызывал отвращение. Она проглотила кусок, будто бомбу с таймером, и, когда её чуть не вывернуло, залила всё вином.