На открытой сцене у побережья Чёрного моря витал морской запах — тот самый, что в Германии трудно поймать. Солнце уже зашло, и, когда летний зной начал спадать, секретарь подошла и накинула Ингрид на плечи тёмно-синий кашемировый палантин.

В этом зале не было ни величия, ни роскоши. За сценой, устроенной по подобию римского амфитеатра, торчали колонны с арками, увитыми плющом, и стена — пародия на монументальность — больше походила на детскую декорацию.

Разве что, когда стемнело и включили свет, удалось создать хоть какую-то иллюзию приличного вида.

— Это место не меняется с годами. И, разумеется, говорю я не в положительном ключе.

Филипп и так прекрасно понял, что мать имеет в виду, и не ответил, продолжая смотреть на сцену, где шла церемония открытия. Вокруг их мест никого не было, и мать могла говорить в своё удовольствие. Слишком в своё.

— Филипп, а ты знал? Среди твоих предков был один, помешанный на поддержке балерин. Разумеется, сцена для выращенных им танцовщиц находилась у него в постели.

Филипп ответил лишь кривой улыбкой.

— Видимо, это семейная традиция, раз и твой отец был таким.

«А ты, унаследовавший его кровь, разве когда-нибудь не станешь таким же?» — это слышалось даже в молчании, с которым она на него посмотрела.

Филипп наконец открыл плотно сжатые губы. Раз уж вокруг никого нет, можно было и ему позволить себе лишнее.

— Это вы должны говорить, глядя в зеркало, а не на меня.

Разве не вы недавно расстались со своим любовником — артистом балета? 

Мать, не имеющая крови фон Альбрехтов, но умудрившаяся унаследовать «семейную традицию», выглядела в его глазах забавно. Вот что на самом деле значила его кривая улыбка.

— Участница номер пятьдесят четыре, Марина Каминьска, Польша.

Стоило диктору через громкоговоритель объявить первую конкурсантку, как скучающее лицо матери оживилось.

Должно быть, одна из её подопечных.

Филипп не знал имён тех, кого она спонсировала. Хотя деньги фонда были и его деньгами, он был слишком занят делами и полностью доверил матери вести благотворительную программу.

На лице матери расцвела улыбка. Её мягкость и доброжелательность обманывали многих. Но нельзя забывать, что хорошая балерина — всегда хорошая актриса.

— Вот и вижу, наконец, плоды своих стараний.

Эти слова тоже нельзя воспринимать буквально.

Пальцы Ингрид, сжимавшие левую руку Филиппа, едва заметно дрожали. И дрожала она сейчас, как женщина в момент оргазма, наверняка от Schadenfreude — наслаждения чужим несчастьем.

Примерно в этот момент Филипп вспомнил, кто эта Марина Каминьска, выходящая на сцену.

Кажется, её пророчили в будущие примы.

Она не только без потерь прошла трудный, как доска над обрывом, путь взросления, но и находилась на пике формы. Но, рассказывая об этом, мать звучала вовсе не как человек, искренне радующийся успеху воспитанницы.

«Уверенности в ней — через край. Для своего уровня даже слишком».

В прошлом месяце мать под предлогом совместного отдыха пригласила эту девушку на Сейшелы, в Африку. И без того ему было ясно, зачем звала — подтверждать догадки желания у него не было. Зато в частном самолёте по дороге сюда она с излишними подробностями рассказывала, как искусно и незаметно посеяла в её голове семена уныния и неуверенности в себе.

«Вот и вижу, наконец, плоды своих стараний».

Для матери этот конкурс был чем-то вроде экзамена на умение манипулировать другими. И нужно ли вообще что-то доказывать? Она делала это бесчисленное количество раз, а теперь стоило лишь взглянуть на лишённые уверенности глаза девушки в центре сцены, чтобы понять — это партия, в которой его мать уже победила.

Заиграла музыка, и Марина Каминьска, с застывшими в напряжении руками и ногами, начала двигаться. Филипп не мог оценить её в сравнении, ведь не знал уровня этой балерины в обычных условиях. Но с детства насмотревшись на танец высшего класса, он мог дать абсолютную оценку: титул «будущая прима» для неё явно был слишком громким.

До общения с матерью она наверняка была иной.

— Пачка на бурой медведице и то смотрелось бы гармоничнее, — с усмешкой произнесла мать.

То ли Каминьска прибавила в весе на Сейшейлах, то ли из-за стресса — но выглядела балерина тяжёлой.

Да, в умении ломать людей вы по-прежнему чемпионка.

Филипп смотрел на сцену с усталой гримасой. Но смотрел он не столько на девушку, сколько на призрак матери, вцепившийся в неё.

Пока другие меценаты спешили к уже раскрывшимся профессионалам, Ингрид фон Альбрехт в одиночку растила ростки в тени — девочек с тяжёлым прошлым. О ней даже говорили: великая матрона балета. Но они ошибались.

Цель её поддержки — не взрастить молодых балерин, а сломать.

Чтобы никто не воплотил мечту, которую не смогла она. Чтобы каждый испытал ту же боль. Ингрид фон Альбрехт была изуродованным до предела человеком.

И это при том, что её боль — уход с вершины балетной власти — была не чужой виной. Всё случилось из-за аварии, которую она сама спровоцировала.

Будь виноват кто-то другой, может, и не искривилось бы всё так безвозвратно. Но поскольку мстить было некому, она расплачивалась с миром в целом, шлёпая по щекам всех без разбора.

Прятать лезвия в пуанты — удел дилетантов. Ингрид фон Альбрехт била по духу.

Она отбирала только самых одарённых, вливая в них деньги и бесплодные надежды.

«Ты гений. Ты станешь величайшей балериной в истории».

Так она раздувала их ожидания до предела, и в момент, когда эти ожидания не выдерживали давления холодной реальности, милосердная покровительница с наслаждением наблюдала их падение.

Благотворительность — это мамино guilty pleasure. Нет, не так. Ведь ни малейшего чувства вины она при этом не испытывает.

Дурной вкус — вот, пожалуй, точнее.

В том же дурном вкусе было и то, что Ингрид наняла к себе в секретарши Яну, бывшую стипендиатку фонда и балерину, вынужденную отказаться от мечты, — только чтобы держать её рядом и мучить. И в том, что поручила именно ей поездку в Варну по делам, связанным с конкурсом.

В отличие от матери, его собственные цели были куда чище. Он искренне радовался, когда кому-то из балерин удавалось выстоять и прорваться сквозь материнские козни. Хотя и сам не мог сказать, что именно он праздновал — успех танцовщицы или поражение матери.

Блеклое выступление Марины Каминьска закончилось. Конкурсантка поклонилась публике и, поворачиваясь к выходу, заметно скривила лицо. Рядом раздался удовлетворённый вздох, похожий на те, что женщины издают, когда оргазм идёт на спад. Он заставил Филиппа раздражённо нахмуриться.

— Ну как, Филипп? Моё мастерство всё ещё при мне, правда?

* * *

Прим. пер. Guilty pleasure — это такое «виноватое, постыдное удовольствие»: маленькая слабость, которая помогает восстановить ресурс, но говорить о ней неловко и стремно.