Она вышла из кампуса и зашла в дешёвый супермаркет, куда её направила мама. Прижав к себе восьмилитровую бутыль воды с краном, как у кулера, Суа уже направлялась к кассе, но остановилась возле отдела с выпечкой.

Взгляд застыл на круассанах в акриловой витрине, ярко освещённой лампами. Слоёное тесто, поднявшееся тонкими, готовыми осыпаться слоями, выглядело до неприличия аппетитно. Золотистая, хрустящая корочка, усыпанная запёкшимся, как крошки штрейзеля, сыром. А внутри — толстый кусок ветчины.

Schinken-Käse-Croissant — круассан с ветчиной и сыром — её любимая выпечка. Но руку она не протянула.

Семьдесят девять центов. Всего тысяча вон. Дело было не в цене.

— Вам помочь?

Она стояла слишком долго и казалась туристкой, не понимающей, как купить хлеб в немецком магазине. Сотрудник подошёл, ловко взял круассан щипцами, сунул в бумажный пакет и даже аккуратно положил сверху восьмилитровки, которую она так и держала в руках. Он улыбался с таким довольным видом, что отказаться было неудобно.

— Спасибо.

— Пустяки. Приятного аппетита.

Так, в полубессознательном состоянии, Суа преодолела свой паралич выбора. И, оправдываясь перед самой собой придуманным правилом — что выпечка, вынутая из бокса, по гигиеническим причинам возврату не подлежит, — пошла к кассе. Но едва она выложила покупки на ленту, как в голове снова зароились прежние тревоги.

Как скрыть покупку круассана? Мама знает стоимость воды.

Если сумма, списанная с карты, не сойдется со стоимостью бутылки воды, у мамы зародится подозрение. И куда оно её заведёт — не угадаешь.

Суа искала что-нибудь подходящее для отвода глаз, скользя взглядом по стойке у кассы, но там лежало только то, что ей нельзя покупать: жвачки или сигареты. Ещё были журналы, но рядом со штрих-кодом указана цена, так что они отпадали. Она растерянно вертела головой, пока её взгляд вдруг не оживился.

Мама точно не знает, сколько они стоят. Так перед бутылкой воды оказалась ни к чему не обязывающая охапка роз.

Выйдя из магазина, Суа пошла к станции. Пока ждала электричку, съела круассан прямо на улице. Стоило вдохнуть тёплый, масляный запах, и она почувствовала, как сильно была голодна. 

Она в спешке глотала куски, толком не прожёвывая, и, когда доела, пожалела об этом. Такой хлеб лучше есть медленно и смаковать. Смешно, что такие мысли возникают из-за жалкой булки за тысячу вон.

Не жизнь, а смех и грех.

Горько усмехнувшись, она стряхнула крошки с губ и одежды, выбросила пакет вместе с чеком в урну — уничтожив последнее доказательство — и села в только что подошедший поезд.

Ряды серых домов за окном скоро сменились другим видом. Перед глазами открылась просторная панорама и появилась река, переливающаяся золотыми бликами.

Летом солнце в Германии заходит только после девяти вечера. Сейчас без пятнадцати девять. Люди ехали на велосипедах и бегали по набережной, окрашенной закатом, а кое-где на газоне лежали компании, наслаждаясь свободой после рабочего дня.

Мама восхищалась свободой местных людей. Она из тех, кто верит, что всё, чем сама восторгается, должна воплощать за неё дочь. Но при этом единственное, что она не разрешает дочери, — как раз и есть свобода.

Это началось, когда в семь лет она случайно записалась на уроки балета в культурном центре.

С тех самых пор.

Когда стало ясно, что у Суа талант, это казалось удачей.

Через полгода после начала занятий она уже побеждала на конкурсах и, как «юный гений балета», попала на телевидение. Видео с её детскими выступлениями до сих пор можно найти на сайтах, и под ними всё ещё появляются комментарии в духе: «Интересно, какой она стала?»

В начальной школе, пройдя через огромный конкурс, она поступила в Национальный образовательный центр для художественно одаренных детей. Знаменитые педагоги говорили о ней как о будущей прима-балерине. Правда, с оговоркой: если сумеет держать тело в форме.

Эти слова были предвестием надвигающегося несчастья. Физические изменения, с которыми ничего нельзя сделать, привели Суа туда, куда рано или поздно скатывается девять из десяти юных дарований.

С подросткового возраста удача обернулась бедой.

Детские награды значения не имели — настоящий счёт шёл с юношеских лет. И мама ждала только одного момента: когда Суа выйдет на сцену Международного балетного конкурса в Лозанне, который называли вратами в мир звёзд.

Но она провалилась.

Мечта матери, что дочь займёт призовое место в Лозанне и без экзаменов поступит в Королевскую балетную школу Великобритании, рассыпалась в прах. Суа попробовала пройти обычный вступительный отбор, но сама видела, что не дотягивает, так что поражение было неизбежным.

Тогда она решила бросить балет. Для матери же это было немыслимо. Как это часто бывает со старшими дочерьми в бедных семьях, маму принуждали отказываться от желаемого ради младших братьев, и балет был для нее одним из таких упущенных шансов.

Она говорила, что мечтала выйти за богача и дать дочери всё, чего сама была лишена. Но за словами «дать всё» всегда скрывалась она сама, а не Суа. Для мамы дочь была лишь способом исполнить её собственную несбывшуюся мечту.

Первая половина той мечты так и не сбылась, когда тот богач, то есть отец Суа, и мама развелись, когда Суа училась в средней школе. Может, именно поэтому во вторую половину мама вцепилась с такой яростью и уже не могла отпустить.

Она заставила дочь бросить женскую художественную школу и сдать экзамен экстерном. И тут же началась подготовка к учёбе за границей.

— Нельзя же, чтобы такой талант гнил в Корее.

С тех пор слова, что раньше она говорила подругам-балетным мамашам, теперь обращала к дочери с несвойственной ей прежде отчаянной интонацией. Прибавляла, что умрёт от стыда, если Суа поступит в корейский университет.

Жизнь Суа в тот период напоминала тюремный срок без даты освобождения. Подготовка к экзаменам, изучение языков, репетиции в частной балетной студии до глубокой ночи. Возвращаясь домой после изнурительных занятий, она должна была выдерживать ещё и мамины истерики.

Когда-то мама сама так поступала, а теперь всё вернулось бумерангом. Мамы тех детей, которых она открыто презирала, когда дочь была звездой в художественной школе, слали ей «сочувственные» сообщения. Знакомые пересказывали, кто и какие гадости сказал о ней на собраниях, куда она больше не ходила. И всю эту злость мать неизменно срывала на Суа.

После того как она бросила школу, ей запретили не только встречаться с подругами, но даже общаться по телефону, так что жаловаться Суа было некому. Плюс жёсткие ограничения в еде, а так же приступы самоповреждения, когда она выдирала себе волосы. В результате — шевелюра редела на глазах.

Суа сама начала мечтать о переезде за границу. В этом ей виделась единственная возможность вырваться из материнской хватки. Она занималась как одержимая, даже преподаватели говорили, будто на неё «нашёл бес». И они были правы — это было похоже на одержимость.

Суа думала, что сбросится с балкона, если провалит вступительные и не сможет уехать. 

В тот день, когда она с первой попытки сдала экзамен, впервые за долгое время пришли новости об отце. Он покончил с собой.

От двоюродной сестры она узнала, что компания отца уже давно обанкротилась.

— Кто ему позволил сдохнуть? Он всегда выбирал только то, что удобно ему. Даже толком не сумел единственную дочь обеспечить, еблан.

Мать обрушила на него поток ругани и в тот же день отправила Суа не на похороны, а на репетицию в балетную школу.

Платить за её дорогостоящее обучение больше было некому, но бросить балет она не могла. Ведь оставался мистер Альбрехт, спонсор, с которым их свёл профессор из центра для одарённых детей, когда Суа училась в пятом классе.

Но и этих денег было недостаточно, чтобы оплачивать обучение и проживание в зарубежной балетной академии. Мама подумывала попросить увеличить стипендиальные выплаты, ссылаясь на подготовку к учёбе за границей, но опасалась, что, узнав о её творческом спаде, спонсор вообще прекратит поддержку.

В итоге выбрали Германию — страну, где университеты не берут плату за обучение. К счастью, Суа с первой попытки поступила в престижный вуз в Мангейме. Она переехала одна и думала, что заключение закончилось.

Думала ошибочно.