— А… здравствуйте, — Оливер поспешно отдёрнул руку, протянутую к девушке, и поздоровался неприлично бодрым тоном. Верхом на блестящем чёрном коне сидел мужчина, смотревший на него свысока. Его взгляд был безучастным — вовсе не таким, каким смотрит человек, ставший свидетелем преступления.

Богачам есть что терять. И виллу, и стипендиальную программу ему, вероятно, совсем не хотелось бы засветить в каком-нибудь скандале. Возможно, он предпочтёт замять дело и забыть. А это как раз то, чего хотел и Оливер. Он быстро соображал и уже прикинул, как повернуть ситуацию себе на пользу.

— Простите, что отвлекаю вас во время прогулки, но не могли бы вы помочь?

— Чем именно?

Раздражённый тон внушал Оливеру надежду. Филипп ловко спешился и подошёл ближе. Оливер, добродушно улыбаясь, указал на Суа, которая всё ещё, сгорбившись, сидела на земле и всхлипывала.

— Вот с этой девушкой…

— Которую вы пытались изнасиловать?

Безразличный тон стал ледяным. Вокруг мгновенно воцарилась мёртвая тишина.

Оливер стоял, как дурак, и только когда девушка громко разрыдалась, понял, что надо что-то сказать.

— Вот блин… несправедливо, вообще-то…

Он понимал: замять всё нужно как можно быстрее.

Юноша нервно взъерошил волосы и вместо оправданий вспылил:

— Я просто хотел её проводить, она же пьяная. А теперь и вы, господин Альбрехт, всё не так понимаете.

— «Не так»?

Раздался сухой хруст — каблуки чёрных сапог дробили острые камешки. Когда Оливер инстинктивно сделал шаг назад, Филипп прошёл мимо него.

Я уж думал, горло мне перегрызёт.

Он облегчённо выдохнул — и в тот же миг раздался свист рассечённого воздуха. Через секунду хлыст врезался в его выпирающий стояк.

— Угх!

— Нет, я всё понял верно, — отрезал Филипп. Он оставил корчащегося на земле Оливера и протянул девушке руку. — Вы в порядке?

— Д-да… спасибо.

Суа, опираясь на его ладонь, поднялась и тут же поправила сползшие платье и лямку бюстгальтера. Подол и ноги были в пыли, одежда смята, вид жалкий; она не могла даже взглянуть ему в глаза. Опустив голову, она принялась стряхивать грязь, а мужчина тем временем расстёгивал рубашку.

Зачем?

Под тонкой футболкой угадывались грудь и пресс. Пока Суа ошеломлённо смотрела, он снял рубашку и протянул ей.

— Возьмите.

— С-спасибо.

И без того смущённая откровенным платьем, она не стала отказываться и накинула рубашку. Мужчина достал из заднего кармана носовой платок и протянул ей, чтобы она могла вытереть слёзы.

Суа безмолвно уставилась на аккуратно сложенный квадратик ткани.

Он помог мне подняться… и сразу отпустил мою руку. Но когда сидел на лошади, смотрел на меня с таким жаром, будто хотел оказаться на месте Оливера и увезти меня в глушь.

Холодный, порой даже жестокий мужчина; человек, едва сдерживающий яростное желание; и вот сейчас — до нелепости заботливый. Ей казалось, что в нём уживаются три разных личности. Чувство несоответствия больно резануло грудь.

— Можете оставить себе.

Пока Суа нервно возилась с пуговицами, он перехватил её руки, притянул к себе и вложил платок в ладонь. Пальцы вновь коснулись места, где ещё теплился след его прежнего прикосновения, — и сердце ухнуло, как и несколько минут назад.

Пока она стояла в оцепенении, забыв даже о том, что с ней могло произойти, Оливер продолжал оправдываться — с обиженным видом твердил, что был пьян и всего лишь хотел помочь. Филипп спросил его по-немецки:

— Kannst du Deutsch? (Ты говоришь на немецком?)

Убедившись, что Оливер ничего не понимает, он перешёл на немецкий, обращаясь уже к Суа:

— Я вызову полицию. И дам показания в вашу пользу.

— Что? Полицию?

Суа вздрогнула, будто услышала что-то неожиданное, хотя это был очевидный шаг.

— А… нет. Не нужно. Всё в порядке, — она побледнела и покачала головой.

Разве не он должен бояться полиции? Филип перевёл взгляд на насильника, который с трудом поднялся на ноги.

Будет непросто. Покушение на изнасилование — явное преступление, но вещественных доказательств нет, а того, что я видел, может оказаться недостаточно. Если он станет твердить, что всего лишь помогал, а потерпевшая не захочет добиваться разбирательства, шансы невелики. К тому же они оба иностранцы.

Она отказывается потому, что понимает: дело сложное? Или потому, что сама боится полиции?

Глядя на её до странности перепуганное лицо, он неожиданно понял: боится она не тяжб, а самой полиции.

Довольно. Хватит копаться.

Подавив вспыхнувшее любопытство, Филип достал телефон. Оба — и Суа, и Оливер — вздрогнули, решив, что он звонит в полицию. Но Филип звонил дворецкому замка Розенталь.

— Мистер Оливер Тёрнер желает уехать раньше срока. Соберите его вещи и немедленно вынесите их ко входу западного крыла.

Он сказал это по-английски, чтобы Оливер понял. На лице молодого человека сначала мелькнуло облегчение, но к концу разговора оно стало мертвенно-серым, и Оливер, пошатываясь, подошёл ближе.

Он уже чувствовал: его не только выставляют отсюда, но и исключат из списка стипендиатов. Даже вообразил, что, если попадёт в немилость к Альбрехту, покровителю балетного мира, его карьера превратится в полосу препятствий. Хотя при его уровне о карьере солиста серьёзной труппы и так не могло быть речи.

— Господин Альбрехт… я был пьян, это недоразумение…

— Оставьте объяснения представителям фонда. А теперь покиньте мою собственность, мистер Тёрнер.

Филипп оборвал его на полуслове и кончиком хлыста указал на дорогу к замку. Молодой человек поначалу переминался с ноги на ногу, цепляясь за возможность остаться. Только когда Филип снова достал телефон, собираясь вызвать охрану, он нехотя сдвинулся с места.

Когда они с Суа остались вдвоём, Филипп натянул поводья и двинулся вперёд, соблюдая расстояние и делая вид, что наблюдает за Оливером, чтобы тот не выкинул глупостей. Но думал он совсем о другом.

Глухие удары копыт вперемешку с тихими шагами за спиной действовали на нервы. Чтобы уловить звук, приходилось вслушиваться, но вдруг шаги стали то замедляться, то резко ускоряться. Когда она почти вплотную приблизилась, он резко обернулся, словно на него внезапно набросился грабитель.

— А, эм… — девушка замялась и низко поклонилась на азиатский манер. — Спасибо за помощь.

— Я всего лишь сделал то, что должен был, — Филипп улыбнулся, но это была усмешка, обращённая самому себе.

Она ведь просто хотела поблагодарить. Что это я так напрягся? Чего боялся или… ждал? Смехотворно. Что в ней такого, в этой ничем не примечательной женщине?

Пьяная, неуклюжая, слишком доступная — и вдруг так красиво улыбнулась.

Что в ней, чёрт возьми, такого?

Да, она всё ещё была красива, но без броского сценического макияжа лицо оказалось до смешного простым, черты — расплывчатыми. И именно это, как назло, подстегнуло его интерес.

Словно чистый, ни разу не тронутый чужой рукой белый лист бумаги — и на нём выделяются полные, почти неестественно алые губы.

Словно… словно это…

Филипп резко отвернулся и зашагал дальше, сосредоточив всё внимание на её шагах за спиной.

Зря я пошёл пешком. Если бы ускакал, ничего бы этого не было. И что я вообще плетусь рядом с ней, подстраиваясь под шаг?

Он делал это лишь потому, что так поступил бы любой порядочный человек. Однако рядом с этой женщиной оставаться порядочным почему-то становилось неизмеримо труднее.

— Чёрт, — выругавшись, он резко развернулся.

Суа, смотревшая себе под ноги, испуганно подняла взгляд. В тот миг рука с хлыстом резко метнулась и сжала её подбородок.

Она широко распахнула глаза от неожиданной грубости, а затем поморщилась: большой палец упёрся точно в центр нижней губы, и острая боль волной разошлась по всему рту.

— Тот ублюдок причинил вам боль?

Сейчас боль причиняете мне вы…

Под его внезапно изменившимся тоном дыхание у Суа сбилось. Она не смогла ответить.

Твёрдые, но не грубые пальцы скользнули от уголка до уголка, задевая мягкую плоть. Будто там прошёлся огонь — губы остались горячими.

И только теперь до неё дошло, что он спрашивает, не целовал ли её Оливер.

Но почему он злится?

Как ни всматривайся — в его глазах бушевала злость, для которой не было видимых причин.

В центре её внимания застыли пылающие холодом серо-голубые радужки. Горло у Суа пересохло, будто жар с губ перекинулся и туда.