Когда солнце взошло, туман растаял, словно весенний снег, и рассеялся. Лишь когда зловещая дымка ушла, замок наполнился атмосферой тихого, тёплого курорта.

При дневном свете стало ясно, зачем им выделили отдельное время для экскурсии. Глаза Суа округлились, когда она задрала голову, разглядывая арочные окна с изысканными старинными узорами и шпили, устремлённые в небо.

Тур начинался на площади перед западным крылом, куда допускали только гостей. Поскольку даже для обычных туристов посещение было возможно лишь по предварительной записи, в замке работала профессиональный гид.

— Welcome to Castle Rosental. Oder auf Deutsch. Willkommen in Schloss Rosental.

Экскурсия началась с двуязычного приветствия, после которого гостей пригласили в замок Розенталь. Из девяти человек, приехавших сюда, немецкий понимали только двое, поэтому гид вела рассказ на английском.

— Этот край когда-то называли Долиной роз, потому замок и носит имя Розенталь. С 1327 года он является родовым владением семьи фон Альбрехтов.

Величественный готический замок был возведён в XIV веке. Прямоугольное здание, в центре которого располагалась просторная площадь, а на одном из концов — собор с двумя острыми шпилями, уходящими в небо.

— Он построен на возвышенности, укреплённой подпорными стенами, и окружён широкой рекой, что создавало выгодные условия для обороны.

Замок стоял на крутом изгибе реки, так что южная и западная стороны выходили прямо к воде. Пока гости осматривали оборонительные сооружения, опытный гид выбирала из истории только самые интригующие эпизоды, чтобы никто не заскучал.

— У этого места тёмное и зловещее прошлое.

Она остановилась у отвесного утёса. В других частях подпорные стены спускались к виноградникам, но там, где фундамент упирался прямо в край обрыва, внизу клубилась тёмно-синяя река.

— В XVII веке здесь бросилась вниз любовница тогдашнего графа фон Альбрехта.

Чужая личная трагедия давно превратилась в легенду для развлечения публики. Гид рассказала, что в день, когда граф должен был жениться на знатной барышне, его любовница, бывшая крепостная, прыгнула отсюда, и приправил рассказ теорией заговора.

— Но до сих пор остаётся вопрос — было ли это на самом деле самоубийство. Так или иначе, с тех пор здесь установили ограждение.

Ограда, поставленная вдоль края, казалась слишком низкой для крупного телосложения немцев, но для того, чтобы предотвратить случайное падение невысокого человека вроде Кёнран, высоты хватало.

— Ох, сердце в пятки ушло.

Схватившись за перила, Кёнран с ужасом глядела на обрыв с торчащими острыми камнями и бурную реку, готовую поглотить всё на своём пути.

— Если бы я отсюда свалилась, хотела бы сразу помереть, чтобы не страдать, — добавила она.

— А что это за дверь? — кто-то указал на старую деревянную дверь посреди подпорной стены.

— А, это дверь, ведущая в подземелье замка. Почему её сделали посреди скалы над рекой — никто не знает. Одни говорят, что на случай побега. Другие — чтобы обмануть призрак, живущий в замке. Есть ещё версия, что здесь располагалась тюремная камера, и дверь служила для того, чтобы легко избавиться от трупа или выбросить мусор.

Солнце поднималось всё выше, пока люди, затаив дыхание, слушали увлекательный рассказ. Прежде чем стало слишком жарко, гид завершила осмотр внешних построек и повела группу внутрь. В западном крыле, куда допускали только гостей, находилась галерея с фамильными реликвиями и коллекционными предметами.

— О, Суа, глянь-ка на эту посуду.

Мать схватила дочь за руку и указала на декоративную тарелку, висевшую на стене. В центре фарфорового блюда с искусно вырезанным по краю кружевным орнаментом был нарисован портрет.

— Такое в Корее можно продать за сотни долларов за штуку.

Мать всё разглядывала выставленные антикварные вещи, прикидывая, сколько они могли бы стоить, если их забрать и продать. Суа стало тревожно. В памяти всплыл случай, который произошёл несколько месяцев назад, когда они с матерью зашли в модное кафе. Тогда мать велела ей стоять на стрёме, а сама спрятала в сумку дорогую чашку с блюдцем.

Сердце у Суа бухало всякий раз, как она вспоминала тот день. Мысль о том, что такое может повториться, сдавила горло. Она верила, что мать не рискнёт воровать вещи прямо из музейной экспозиции, но если что-то интересное окажется в номере или в ресторане, то вполне могла бы.

«Тут даже унитазы от Villeroy & Boch. Я думала, только чашки», — вдруг ей вспомнились слова матери, сказанные прошлой ночью, и по спине пробежал холодок.

Я не видела никаких чашек.

Они приехали в замок поздно вечером, и мать сразу пошла в номер. Значит, чашки она могла заметить только там. Но, насколько знала Суа, в номере их не было. Зато было место, где они должны были стоять: на буфете сбоку от стены, рядом с бутылками воды, электрическим чайником, чайными ложками и пакетиками чая.

Вывод напрашивался один — чашки уже перекочевали к матери.

— Юмин, сколько сейчас времени в Корее? Надеюсь, я не отвлекаю? Нет? Ты посмотри! Ты же любишь красивую посуду, вот и решила тебе показать.

Тем временем Кёнран, не подозревая, что Суа уже обдумывает, как перерыть её сумку, изъять украденное и убрать из номера все ценные вещи, болтала по видеосвязи со знакомой.

— [Это у тебя замок лебедей на фоне?]

— А? Не он. Замок, да, но это вилла спонсоров Суа. Они пригласили нас погостить.

С намёком на небрежность, вперемежку с хвастовством, Кёнран рассказывала об их поездке матери одной из одарённых девочек, учившихся с Суа в детстве. Недавно та прислала фото из дорогой виллы с бассейном, где ночь стоила больше миллиона вон. Тогда, задыхаясь в душной квартире без кондиционера, Кёнран едва не взорвалась от злости.

Теперь выпал шанс отплатить.

— Этот человек так тепло относится к моей Суа…

— [А, кстати, как там конкурс в Варне?]

Раз она в отпуске во время второго тура, было очевидно, что вопрос Юмин задала намеренно. 

Стоит попытаться уколоть в ответ, как эта лиса тут же находит больное место и начинает ковырять в нём без пощады.

— Юмин, мы сейчас спускаемся в подвал, там винный погреб, связь пропадает. Потом напишу.

Кёнран быстро оборвала звонок и злобно прищурилась.

Вот почему её нельзя никуда отпускать одну.

Стоило отвернуться на пару секунд — и к дочери уже лип какой-то самец.

— When I first saw you, I thought you were one of those K-pop girls.

(Когда я тебя впервые увидел, подумал, что ты из этих корейских айдолов.)

В их группе стипендиатов оказался один британский балетный танцор. Сначала Кёнран подумала, что парню будет неловко среди одних девушек, но ещё в самолёте он без стеснения заговаривал с ними и быстро взял инициативу в свои руки.

Двадцатитрёхлетний вертлявый тип совсем не понравился Кёнран. Ни внешностью, ни манерами он не походил на ребёнка из обеспеченной семьи, да и имя Оливер казалось ей деревенским.

— Thanks.

(Спасибо.)

— You don’t believe me, do you? I really mean it.

(Ты мне не веришь, да? Я серьёзно.)

Больше всего её бесило, что стоило ей на миг отвлечься, как он уже прижимался к Суа. Ещё вчера она заметила, что он пытался с ней заговаривать, но сегодня, во время экскурсии, этот тип не упускал ни одной возможности подкатить, постоянно поглядывал, выжидал момент. Причина была очевидна.

После завтрака, когда они ненадолго поднялись в номер, Кёнран переодела Суа в платье на бретельках с глубоким вырезом. Обычно она заставляла дочь надевать под низ майку или кардиган сверху, чтобы прикрыть декольте, но на этот раз сделала исключение.

А зачем ещё грудь, если не мужиков цеплять.

Сама Кёнран когда-то так же подцепила отца Суа, будучи бухгалтером в его фирме. Мужики, что тогда, что сейчас, всё думают об одном, так что план должен был сработать.

Она нарядила дочь, чтобы та соблазнила сына старухи. А он даже не появился, зато на приманку слетелась какая-то мошкара. Как тут не взбеситься.

— Смотри-ка, лыбится, довольный.

Раздражала её и Суа, которая это принимала. Услышав слова матери, она нахмурилась, но англичанин, не поняв интонации, продолжал глупо ухмыляться. Лишь когда Кёнран вклинилась между ними, он, смутившись, отошёл к другим.