Мама.

Два слога, что должны быть самыми тёплыми, вдруг сдавливают горло так, что невозможно дышать.

Если сделать вид, что занята репетицией, и ответить на сообщение чуть позже — возможно, ничего страшного не случится. Хотя… всё зависит от маминого настроения.

Она положила телефон и снова закрыла глаза, но прежнего умиротворения уже не чувствовалось. По коже будто ползали муравьи, и в конце концов Суа сдалась и снова взяла телефон.

[Дочка, когда придёшь? По пути купи в Aldi воду, восемь литров. Сегодня Angebot в Prospekt, но я не донесла, тяжело.]

В листовке скидка.

Если бы она сказала это по-корейски, было бы естественно и просто, но мама нарочно вплела немецкие слова, создавая неуклюжую и длинную фразу.

[Хорошо.]

Если скажет, что собирается домой, — в ответ последует: «Почему уже закончила репетицию?» Поэтому она ответила только на просьбу купить воды и уже хотела убрать телефон, но тут же появилось новое сообщение, словно заранее заготовленное и ожидавшее своего часа.

[Роли распределили?]

Вот почему Суа хотела побыстрее спрятать телефон. Раз уж мама увидела, что сообщение прочитано, пришлось отвечать сразу.

[Ещё нет.]

Ложь.

[Сегодня же последний день семестра.]

[Профессор занят, сказал, что пришлёт по почте, когда всё решит.]

Мама прочла, но ничего не ответила. Это молчание не успокаивало, а только усиливало тревогу. Перед внутренним взором Суа ясно встало лицо матери, искажённое подозрением. Два злых, колючих глаза, прожигающих насквозь.

Неужели она позвонит в офис профессора? Хотя… откуда ей знать номер? Да и профессор уже ушёл домой. К тому же мама по-немецки не говорит.

Ноготь большого пальца неосознанно впился в зубы. Зная, что будет, если ложь раскроется, Суа всё равно была вынуждена идти на риск.

Ещё в детском саду, если Суа не получала главную роль на утреннике, мама устраивала скандал в кабинете заведующей. И всё же… неужели она способна учинить такое в немецкой академии?

«Неужели» уже не раз пожирали её достоинство.

Это было в начале года. Объявили распределение ролей на весенний спектакль, но имени Суа в списке не было. Выложить всё как есть в тот же день было глупо. Мама, как и в Корее, обвешалась брендовыми вещами с головы до ног и приехала в академию.

— Где профессорская?

За девятнадцать лет она усвоила, что уговаривать мать бесполезно, но не уговаривать не могла.

— Мама, здесь такое не прокатит.

— Здесь люди живут? Живут. Где кабинет, я спрашиваю. 

Даже когда Суа со слезами на глазах умоляла её не делать этого, мама была непреклонна.

— Я недостаточно хороша, поэтому меня не взяли. Я буду стараться больше, и в следующем семестре…

В тот миг, когда она начала винить себя, взгляд матери моментально изменился. Испугавшись, что прохожие вызовут полицию, Суа всё же повела её в кабинет профессора.

Чувство было таким, словно она тащит за собой гроб, в который сама же ляжет. Неужели и на чужой земле придётся пережить это снова.

— Фрау Чон, что случилось? — профессор не смог скрыть, что удивлён неожиданным визитом матери без предварительной договорённости.

Мама, не обращая внимания на его замешательство, гордо уселась в кресло и велела Суа переводить. Объясняя профессору, зачем она здесь, Суа всё сильнее хотелось выброситься из окна.

К счастью, мама быстро поняла, что взятки или давление тут не сработают. Но глупую надежду «уговорить» или «надавить» она не оставила и всё продолжала требовать, чтобы Суа передавала унизительные слова, которые ей даже произносить было невыносимо. 

— Спроси, знает ли он Альбрехтов. Это же немецкий бренд, он обязан знать. И скажи, что они — твои спонсоры.

Она пересказала все свои бессмысленные детские достижения, а затем пустилась прикрываться именем известного благотворителя.

— Живо.

— „Albrecht ist… der Sponsor meiner Tochter.“

Профессор остался невозмутим. Знаменитая семья Альбрехтов спонсировала не только Суа. Судя по его взгляду, профессор не уловил того намёка, который так рассчитывала донести мать.

Но то, что она пришла с нелепыми требованиями, он не мог не понять. Пока лицо профессора всё больше каменело, Суа изо всех сил подавляла подступавшие слёзы и вставляла свои извинения в промежутках между переводом.

Лишь когда профессор, сославшись на явно выдуманные планы, поднялся, мама нехотя оторвала грузное тело от стула. Не добившись своего, она вышла, а он, фактически выставив их за дверь, выдавил последнюю каплю терпения в улыбку:

— Студенты обращались ко мне с просьбами, но вот родители — впервые.

Смысл был очевиден — вмешательство родителей в дела взрослых детей неуместно. Но мама истолковала иначе: мол, у Суа меньше рвения, чем у других.

— Другие идут и требуют, а ты чего руки сложила? Совсем тупая? Ух, как же ты меня бесишь!

Может быть, ей просто нужен был козёл отпущения, на котором можно сорвать унижение, полученное от профессора.

Воспоминание о том, что произошло после, и сейчас отзывалось резкой головной болью.

В тот день впервые в жизни ей захотелось зарезать мать ножом.

Поэтому в этом семестре Суа солгала, что распределение ролей ещё не объявили. Ведь на этот раз она вошла в состав, но не в качестве солистки, поэтому скандала всё равно не избежать.

Она даже не говорила, что осенью будет спектакль, но мама всё узнала сама. Нашла в соцсетях третьекурсницу-кореянку с их факультета и без всяких церемоний отправила ей сообщение, начинавшееся словами: «Я мама Чон Суа, студентки второго курса…».

Суа вышла из чата с мамой и открыла другой, где появилось уведомление о новом сообщении. Под именем студентки с третьего курса было написано короткое: «Ага, не волнуйся». Это был ответ на просьбу Суа сказать маме, если та вдруг свяжется, что распределение ролей ещё не объявили.

[Сонбэ, спасибо вам огромное!! И правда, извините.]

В ответ старшая прислала: «Да ладно, всё нормально» и эмодзи подмигивающей утки с поднятым вверх большим пальцем. Но на душе у Суа легче не стало.

Она была уверена, что старшая уже устала от неё и вообще офигевает от таких просьб. 

Суа вздохнула и провела пальцем по экрану. Не просто закрыла чат, а вышла из него и удалила всю переписку.

Ещё в начальной школе она начала просить других подыграть ей. За это время Суа стала в этом деле мастерицей, но вот перед лицом стыда всё ещё оставалась беспомощной.

— Завидую.

Слова сорвались с её губ, как всегда, сами собой, пока она рассеянно смотрела на пылинки, парящие в солнечных лучах. В первый год учёбы за границей и она была такой же лёгкой и свободной.

Но с прошлой осени, когда мать перебралась в Германию, Чон Суа стала пленницей, у которой нет даже пылинки свободы.