Он собирался снова ввести свой член — распухший оттого, что редко покидал ее тело, и покрасневший от непрерывных, грубых соитий, — как вдруг ему вспомнились слова, брошенные им же совершенно впустую:

«Учись у старших. Ври, что пьёшь противозачаточные. Ройся в мусорке, чтобы выскрести сперму из использованных презервативов и засунуть в себя. Я говорю о твоих предшественницах-шлюхах, которые из кожи вон лезли, чтобы забеременеть от богача и сорвать джекпот».

Предшественница-шлюха. Иными словами — Ингрид фон Альбрехт.

Она кичилась тем, что подарила великому роду наследника — Филиппа, но на самом деле именно он сделал её хозяйкой этого великого рода. Если бы он не появился на свет, этого бы никогда не произошло.

Шлюха должна была остаться шлюхой.

Филипп появился на свет благодаря ошибке своего отца, но сам он повторять подобную оплошность не собирался.

Контрацептив, находившийся внутри женщины, нужно было менять раз в месяц. Вытаскивать и вставлять его было задачей Филиппа, а ей трогать его запрещалось. Впрочем, она была настолько труслива, что, даже если бы ей приказали засунуть туда руку, она не ввела бы и половины пальца, так что риск нарушения запрета был ничтожен.

Убедившись, что маточное кольцо на месте, он продолжил начатое. Женщина, успевшая за это короткое мгновение провалиться в сон, сонно всхлипнула и заскулила. Прямо как собака.

Честно говоря, эта женщина не была шлюхой. Шлюхой была такая, как его мать — та, что продаёт свое тело разным мужчинам за деньги. И хотя по определению Суа таковой не являлась, он заклеймил её так, потому что это было удобным средством, чтобы сломить и подчинить её.

«Поверить не могу, что отдал свой первый раз такой шлюхе, как ты. Проклятье».

Нет. Мой первый раз был идеален именно потому, что это была ты.

Разыгрывая «Филиппа, потерявшего рассудок от того, что любимая женщина продаёт себя», он осыпал её оскорблениями. И хотя она сгорала от унижения, стоило ему предложить деньги, как она с готовностью продалась. Довести человека до такого состояния, когда он по собственной воле делает то, на что никогда бы не пошел в здравом уме. Восторг от этой власти был сравним разве что с оргазмом.

— Почему?

Всё то время, пока он двигался в ней, её сухие, бескровные губы шевелились, издавая слабое сипение. Это было похоже не на дыхание, а на слова, но голос её настолько осип и ослаб, что разобрать их можно было, лишь прижавшись ухом к самым губам.

— Больно... Хватит... Не хочу...

Покачиваясь в такт движениям своего хозяина, с остекленевшим взглядом она повторяла лишь те слова, которые ему нравились. Женщина казалась говорящей куклой. Внезапно ему вспомнился говорящий плюшевый медведь, с которым он играл в детстве. Кукла, повторявшая то, что записывал Филипп. Кукла, послушно произносившая только то, что он хотел услышать.

Как скучно.

Нынешнему Филиппу это казалось скучным, но для трёхлетнего ребенка это была самая удивительная игрушка на свете. Когда медведь сломался и перестал говорить, интерес к нему стремительно угас, и что с ним стало потом — он уже не помнил.

А на сколько хватит этой игрушки?

— Не хочу...

Этого он не знал, но было очевидно одно: для двадцатидевятилетнего Филиппа она станет самой любимой игрушкой. Потому что она была идеальной куклой.

Белоснежная, нежная кожа без единого изъяна, блестящие чёрные волосы. Изящное, гармоничное лицо с тонкими чертами, и карие глаза — обычно ясные, но мутнеющие каждый раз, когда он проникал в неё.

Внешне женщина действительно походила на куклу.

Единственным недостатком было то, что она выглядела моложе своих лет. Пусть он и был жестоким насильником, но уж точно не мерзким педофилом.

Из-за слишком детского личика он иногда испытывал чувство вины, но её фигура быстро избавляла от этих мыслей. У детей не бывает такой груди.

Вторя его всё более грубому ритму, молочно-белые груди яростно колыхались. Порой они двигались вразнобой, сталкиваясь и натирая друг друга. Филипп тряс её, не давая ни секунды передышки, поэтому даже в положении лёжа груди не растекались, а оставались упругими полусферами, хаотично подпрыгивающими на хрупком, костлявом теле. Учитывая их внушительный вес, это, должно быть, причиняло боль.

— Ах!

Он сжал их обеими руками. Светлая, полная плоть, скользкая от пота, плотно прильнула к ладоням. Он сжал пальцы, и груди мягко подались под его хваткой. Они были настолько податливыми и нежными, что казалось, возьми он их в рот — и они тут же растают от простого тепла и слюны.

Стоило их размять, как они принимали любую форму, но как только он их отпускал, тут же возвращались в свое первозданное, округлое состояние. Грудь, превосходная не только размером и формой, но и упругостью, и на ощупь. Всё было в точности так, как он и фантазировал, каждое утро наблюдая за тем, как она стягивает её лентой.

Филипп снял мешавшие ему зажимы и принялся ласково поглаживать соски, на которых остались глубокие вмятины, успокаивая их, пока они не вернули свою прежнюю форму. Тем временем женщина, не зная, куда деться от нахлынувших ощущений, изо всех сил сжала его член своим нутром, содрогаясь всем телом.

— Ах... там... хватит...

— Всё в порядке. Потерпи ещё немного.

— М-м...

Беспомощно трепещущие на смятых простынях руки и ноги были такими длинными и тонкими, что казалось, вот-вот сломаются. Несмотря на то, что, как и подобает балерине, всё её тело было покрыто изящными мышцами, она была настолько худой, что когда выгибала спину — словно подъем стопы, застывшей на пуантах, — сквозь кожу отчётливо проступали рёбра. Всё это распаляло в нём садистские наклонности. И оттого она казалась ему ещё прекраснее.

Словом, и лицом, и телом она была красива, как кукла. Даже женское лоно, которое он всегда считал отвратительным и к которому прежде не притронулся бы и пальцем, у неё было лишено всяких изъянов. Она была поистине безупречной куклой, которую не стыдно показать кому угодно. Хоть он и не собирался никому её показывать.

Она была идеальна не только на вид, но и в постели. Несмотря на кажущуюся хрупкость, она оказалась поразительно выносливой и гибкой, подолгу выдерживая любые позы. Понимала ли она, что именно из-за этого ей приходится страдать ещё больше?

Филипп мягко провёл костяшками пальцев по щеке, к которой присохли следы слез и спермы.

— Ха-а...

Даже от такого невесомого, как пух, прикосновения она содрогнулась, словно от удара хлыстом. Его рука скользнула вниз, к шее, на которой красовался чокер — знак того, что она его сучка, — а затем к глубоким впадинкам ключиц. И всё это время она прерывисто дышала, мелко подрагивая всем телом.

Казалось, всё её тело превратилось в сплошную эрогенную зону. Десять дней непрерывной дрессировки явно не прошли даром.

— А-а-н...

— Тц, проклятье...

Её тело умело доводить его до исступления так же легко, как и само достигало пика. Мягкие, влажные складки плоти без предупреждения сжались, намертво обхватив член. Они потянули за крайнюю плоть, сжимая и массируя головку.

Мысль о том, чтобы в этот раз насладиться процессом не спеша, улетучилась в одно мгновение. Филипп одной рукой с силой вдавил низ её живота в постель, надежно фиксируя, и начал вбиваться бешеными толчками, словно разъяренный жеребец.

Валявшиеся рядом с ней бубенцы жалобно зазвенели, а веревка, змеей свернувшаяся на краю кровати, соскользнула и сбежала на пол. И посреди всего этого женщина, до сих пор лежавшая безвольно, точно неодушевленный предмет, начала оживать.

— А-а, ах... пожалуйста... больше... больше... не... могу... хнык...

В остекленевший взгляд вернулась осмысленность. Костлявые пальцы снова впились в простыню, испещренную складками — ровно столько раз, сколько она достигала оргазма. Каждый раз, когда эта женщина, всё время секса витавшая где-то далеко, возвращалась в реальность и низвергалась до состояния распластанной под ним сучки, Филипп чувствовал себя победителем в этой жестокой игре в кошки-мышки.

— Ха-ах, не хочу!

Да, не хоти.

Чем сильнее она сопротивлялась, тем глубже он погружался в экстаз.

Ах, почему же ты появилась только сейчас?

Дни, когда он проклинал судьбу за встречу с ней, уже давно стерлись из памяти.

— Не... не хочу... хватит...

Находясь на пике оргазма, более фантастического, чем действие любого наркотика в мире, Филипп предчувствовал: пока она произносит слова, которые ему так нравятся, он ни за что не выбросит эту идеальную игрушку.