Глава 3. Ловушка

Я верил, что смогу подавлять своё опасное желание всю жизнь.

А потом появилась ты.

* * *

Пять дней спустя. Как и ожидалось: вылет в первом туре.

Она вложила все силы во второй, чтобы загладить ошибку, допущенную в последний момент во время первого выступления, но этого оказалось недостаточно.

В самолёте, летящем в Германию, стояла гробовая тишина. Все, кто был на борту, либо сами участвовали в конкурсе и вылетели, либо ехали вместе с выбывшими.

«Госпожа фон Альбрехт хочет пригласить вас на свою виллу».

Как только стало ясно, что Суа не вошла в список сорока лучших, в гримёрку зашла секретарь её покровительницы и сказала это. Ещё и личный самолёт предоставили. Причём никто из шести стипендиатов фонда, участвовавших в этом конкурсе, не занял призового места и даже не прошёл первый тур.

— Эти дармоеды даже своих денег не отрабатывают. Самое время перекрыть им финансирование к чёртовой матери.

Мама, сидевшая рядом с Суа, с хрустом разгрызала арахис, который подали на закуску, и бормотала себе под нос. Хорошо, что здесь не было других корейцев.

— Видать, старушке одиноко.

Взгляд мамы был устремлён к закрытой двери в конце прохода. За ней находилась личная зона Ингрид фон Альбрехт.

— Роскошно, ничего не скажешь.

Интерьер самолёта сочетал в себе утончённый дизайн и сдержанную цветовую гамму, создавая спокойную атмосферу. Мама откинулась на спинку кресла из дорогой тёмно-серой кожи, довольно улыбнулась и начала быстро щёлкать пальцами по экрану телефона.

Она уже успела нафотографировать всё вокруг — и салон, и поданное в качестве приветственного напитка шампанское, а потом отправила Суа к стюардессе узнать пароль от вайфая. Теперь мама рассылала снимки знакомым в Корее, чтобы похвастаться.

— Дожила, называется. За свои сорок четыре года и на таком полетала.

Суа украдкой посмотрела на неё. Мама явно была в хорошем настроении. Может, теперь удастся избежать побоев за ошибку на сцене.

Сразу после вылета из первого тура, вернись они в отель, руку мама бы подняла обязательно. Но вместо этого они почти сразу сели на рейс в Германию, и времени на порку не осталось. Для Суа это было спасением.

Когда сказали, что места на борту ограничены и сопровождать могут только несовершеннолетних, Суа даже на секунду подумала, что есть шанс провести хоть несколько дней без мамы. Но этому не суждено было сбыться.

«You know, in Korea we don’t, daughter alone». Мама, перемежая английские слова с жестами, объясняла секретарше, что в Корее никогда не отправляют незамужнюю дочь куда-то одну, без родителей. Так она и пролезла на этот рейс, нагло солгав.

Впрочем, если подумать, и в этом был плюс. Вилла семьи фон Альбрехт наверняка окажется не хуже этого самолёта, и всё то время, что они будут там, мама сохранит такое же хорошее настроение. К тому же, под одной крышей со спонсором, может, она хоть немного будет сдерживать себя из-за посторонних глаз.

Может быть.

Пожалуйста.

Если маму «переклинивало», она переставала видеть что-либо вокруг. Так было и в последний день семестра, когда она её избила. И только потому, что Суа стиснула зубы и не закричала, никто из соседей не вызвал полицию.

Скорее всего, они слышали только крики матери и приняли их за пьяную брань. Наутро на дверях их квартиры висела записка с просьбой соблюдать тишину после десяти вечера, в соответствии с правилами проживания.

Но в тот раз мама била по лицу и рукам, так что Суа несколько дней не могла выйти из дома. Перед самым конкурсом ей пришлось прервать репетиции, но когда она не занималась, мама становилась особенно нервной. Летом, в душной квартире, это превращало жизнь Суа в хождение по тонкому льду.

«Ты ведь начинаешь слушаться только после того, как получишь по морде. Вот и не могу я руку не поднимать».

Побои начались, когда Суа впервые попала в творческий спад. Сначала это были лёгкие удары по голове или спине, но после развода родителей и частота, и сила возросли. Ведь у Суа была своя вина.

«Врать научилась, прям в отца пошла, один в один».

Вина в том, что она — дочь мужчины, предавшего мать. Вина в том, что не оправдала её ожиданий. Когда у матери было особенно скверное настроение, преступлением становился и сам факт её рождения. Хотя это было не решением Суа, а волей матери.

Даже когда Суа стала взрослой, избиения не прекратились. Она пыталась сопротивляться, но это не имело смысла. Как бы ни было натренировано тело, разница в комплекции оставалась непреодолимой стеной.

Однажды в Корее, когда ей было лет пятнадцать, Суа сама сорвалась, расцарапала матери лицо и швырнула в неё чем-то. В тот день мать вызвала полицию.

Сказала, что дочь пытается её убить.

У дочери ни царапины, у матери — следы. Кого посчитают агрессором, было ясно без слов.

Даже спустя пять лет сердце Суа начинало колотиться, стоило ей вспомнить тот момент.

Её усадили в полицейскую машину и отвезли в участок. Прохожие смотрели на Суа как на преступницу. Полицейские, уверенные, что перед ними дочь, которая не только систематически бьёт мать, но и грозится её убить, кричали на неё так, что ей хотелось провалиться сквозь землю. С тех пор у Суа при одном виде полицейской формы перехватывало дыхание.

«Суа, так заяви на меня. А? Если я сяду, ты ведь перестанешь получать по морде».

С тех пор мать привыкла приплетать полицию, чтобы давить на Суа.

«Долго ты так жить собираешься? Порви с матерью».

Кузина, пережившая похожее и сумевшая оборвать отношения с родителями, злилась на Суа, что та терпит, и советовала сделать то же самое. Но проще сказать, чем сделать. Разрыв с родителями по силам только тем, у кого, как у неё, есть и деньги, и работа, и опыт жизни в обществе.

Суа было всего двадцать — слишком много, чтобы называться ребёнком, и слишком мало, чтобы считаться полноценной взрослой. Она была студенткой без малейшего опыта самостоятельной жизни. Мир был пугающим местом, особенно для той, кто ничего ещё не успела построить сама.

Она думала: когда закончу университет и устроюсь на работу, тогда и сделаю это. Начну зарабатывать, съеду, и мать больше не сможет меня бить.

«Скажешь тоже, заработаешь — съедешь… Вот тогда-то твоя мать и начнёт по-настоящему цепляться».

Её уши звенели от холодного голоса кузины.

«Избавься от неё, пока не превратилась в вечную помойку для её эмоций и ходячий кошелёк в придачу».

Но если бросить «несчастную маму»… какой позорный шёпот начнёт ходить за ней?

Мать, которую бросил отец, увлёкшись секретаршей. Мать, которая, когда он ушёл, вставала затемно, чтобы прокормить дочь. Мать, которую ещё вчера звали «госпожой», а сегодня — просто «тёткой», и которая хваталась за любую тяжёлую работу. Мать, которая, подписав бумаги о разводе, купила по дороге бутылку пестицида, распустила волосы и, рыдая, спросила: «А что, если нам с тобой прямо сейчас взять и сдохнуть?»

Мама — несчастная.

Суа стискивала зубы и повторяла это.

И больная.

Больная душой.

Просто её саму так же растили бабушка с дедушкой. Просто она завидует, потому что Суа досталось то, чего у неё не было и что она никогда не могла получить.

Человек, державшийся только на двух вещах — замужестве и успешной дочери. Но дочь потерпела неудачу, а потом развалился и брак.

Без Суа у неё не останется ничего.

Суа просто повторяла вслух то, что мать говорила в минуты жалости к себе. Это было заклинание. Она повторяла его десятки раз в день.

Заклинание, удерживающее от того, чтобы схватить этот фужер шампанского и вонзить его в надзирательницу по имени «мама».