Как только поезд пересёк Рейн, Суа оказалась в соседнем городе и вышла на станции. Она шла по дороге в сгущающихся сумерках, и шаги её были тяжёлыми не только из-за бутылки с водой, прижатой к груди.

Нажав на звонок у входа в здание, которое явно выделялось своей ветхостью на фоне окружающих построек, она услышала короткий звуковой сигнал, и вскоре заскрипела облупленная деревянная дверь. Лифта здесь не было. В жару подниматься на третий этаж с водой в руках было пыткой, и уже на полпути по костлявой спине заструился пот.

— Доченька, ты пришла?

Пройдя мимо матери, которая сегодня, казалось, была в хорошем настроении и сияла улыбкой, Суа вошла в квартиру. Футболка уже промокла насквозь и прилипла к коже. Суа поставила бутыль с водой у раковины и сразу направилась к вентилятору.

— Счета за электричество большие будут.

Едва Суа включила вентилятор, как мать тут же подскочила и выключила его. Когда мать направилась к окну в гостиной, Суа прикоснулась к корпусу вентилятора: он был горячим — значит, работал весь день без перерыва.

Суа надеялась, что мать, которая очень плохо переносит жару, хоть на лето переедет в их дом в Корее, где есть кондиционер. Но вместо этого ей в голову пришло поставить кондиционер здесь, в немецкой квартире. Идеальное взаимное непонимание.

В стране, где почти не используют кондиционеры с внешними блоками, хозяин разве позволит сверлить стену? Мама обругала владельца квартиры, притащила маленький переносной кондиционер, но, увидев, как бешено крутится счётчик, через пять дней вернула его обратно. С тех пор она довольствовалась вентилятором.

Здесь летом температура поднимается и до сорока. Понятно, что вентилятор не мог устроить маму, привыкшую к прохладе кондиционера. Каждый раз, когда она жаловалась, что заживо сварится, Суа прикусывала язык, чтобы не сказать: «Так поезжай в Корею».

— Окно откроем.

Мама повернула ручку окна. Оно открылось с протяжным скрипом, а по раме тянулись липкие следы старого скотча, оставшегося от прежних жильцов.

За эту убогую однокомнатную квартиру с крошечной кухней приходилось платить один миллион сто двадцать тысяч вон в месяц. И это только аренда, без коммуналки и прочих расходов. (Прим. пер. около 70т рос.руб/864 доллара)

За те же деньги можно было снять новостройку ближе к университету, с лифтом, хорошей звукоизоляцией и теплоизоляцией. Как раз такую, в какой Суа жила до приезда матери.

Но они остались в этой квартире только из-за окна.

Из него, когда оно распахнуто, видно, как в лучах заката спокойно течёт Рейн. За рекой вырастал силуэт города. Весь этот вид и стоил баснословной аренды.

Мама то и дело фотографировала пейзаж и отправляла снимки знакомым в Корею. Интерьер, в котором всё выдавало старьё, она не снимала. Там были уверены: мать и дочь живут на широкую ногу благодаря спонсору.

— Стипендию дают и ещё квартиру на берегу Рейна оплачивают, представляешь!

Неужели ей было просто стыдно, что дочь едет учиться в Германию? Перед мамами из балетного кружка, собравшимися на праздник по поводу поступления Суа в академию, мать солгала, что в Германии есть спонсор, который лично позвал её, поэтому она и едет учиться. На этом ложь не закончилась: через год, получив языковую визу и примчавшись сюда без предупреждения, она заявила всем, что спонсор привёз её по просьбе дочери — якобы, Суа соскучилась на чужбине.

— Вон и ветерок пошёл. А до этого не было.

И снова ложь. Волосы на её голове даже не шелохнулись. Захотелось вцепиться в них, рвануть со всей силы. На секунду перед глазами потемнело.

Надо принять душ.

Суа поднялась, и из шоппера выпал букет роз.

— Ого. Цветы? Кто подарил?

— Никто. Просто… красивые.

Стоило ей поднять цветы, как мамина улыбка тут же померкла. Суа поняла: пора играть.

— Ты же любишь цветы. Вот и купила.

Голос — чуть сдержанный. Улыбка — натянутая, неловкая. Если улыбнуться шире, получится фальшиво.

— Дочь у меня… и не ласковая, и без капли такта.

Услышав ответ Суа, мать чуть смягчилась в лице, но недовольное выражение не исчезло полностью.

— Могла ведь сказать по-другому: «Потому что моя любимая мама любит цветы». Трудно, что ли?

Она раздражённо стянула с букета дешёвую плёнку. Суа поёжилась.

А ведь можно было и так сказать… Может, и очков бы заработала.

«Потому что моя любимая мама любит цветы».

Балерина — ещё и актриса. Особенно в любовных сценах. Притвориться, будто любишь того, к кому равнодушна, несложно. Но сделать вид, что любишь того, кого ненавидишь, — невыносимо.

Слишком рьяная лесть рано или поздно рождает подозрения — это Суа усвоила давно. Раз мама сейчас ничего не заподозрила, значит, роль сыграна идеально.

Между игрой с высоким максимальным результатом, но рискованной, и игрой с низким максимальным результатом, но безопасной — Суа склонялась к последней.

— Надо похвастаться в соцсетях, что дочка купила.

— Я в душ.

Когда мама пошла на кухню, Суа повернула к спальне. Внутри всё ещё жило беспокойство: вдруг узнает, зачем она купила цветы. Стоило встретиться с её глазами — и в голове тут же раздавался дрожащий, жалкий шёпот:

Признайся. Пока не поздно, признайся. Это твой единственный шанс выжить.

Или короткая дорога к смерти.

Сделав вид, что не слышит этот голос, Суа успела сделать всего один шаг.

— Ужинала?

По затылку пробежал холодок.

— Нет.

— Иди-ка сюда.

Малейшее промедление равносильно признанию. Она послушно подошла к маме, стоявшей у раковины.

— Опять дёнер съела и врёшь? Даю тебе шанс честно сказать.

«Опять»? Несправедливо. Тайком от матери она ела дёнер всего один раз, прошлой осенью. Тогда одногруппница купила себе и заодно взяла ей, и отказаться было неловко. Конечно, Суа была бы рада возможности съесть жирную пищу, которую не могла пробовать с тех пор, как приехала мать. 

Но с того дня мать запретила ей даже приближаться к дёнерной.

— Не ела.

В голосе, привыкшем к проверкам и допросам, не было ни тени эмоций.

— Скажи «а-а-а».

Она раскрыла рот. Под носом чувствовалось, как мать шумно втянула воздух. Суа инстинктивно задержала дыхание. Это только усилило её подозрения.

— Выдохни.

Теперь голос был жёстче. Она, как полицейский с алкотестером, долго вдыхала, выискивая запах лука и соуса, прежде чем отпустить её.

— Иди мойся.

Суа не нарушила запрет, но мать всё равно оставалась недовольна. За её спиной нервно загремела посуда — она искала вазу.

.