Глаза, не отрывавшиеся от Ингрид, горели тихой яростью. Сын не произнёс ни слова, но одного удушливого воздуха вокруг него хватало, чтобы сжимать ей горло.

Когда сын показывал свою истинную натуру, Ингрид ничего не могла с этим поделать. Даже чувствуя, как дрожит горло, она сглатывала слюну, и в такие моменты понимала, что она и правда дрянь, которую не спасёт даже Бог.

Она любила в сыне лишь то, что напоминало о ней самой. Говорят, любовь и ненависть две стороны одной монеты. За любовью к сыну скрывались отвращение к себе подобным и чувство соперничества.

Наверное, и ребёнок испытывал к собственной матери те же самые чувства.

Ингрид это прекрасно понимала и всё равно продолжала его провоцировать. Так уж повелось, что ветка в чужой руке всегда кажется интереснее золотой погремушки в своей.

Филипп сидел в кресле, закинув длинную ногу на ногу. Поднятая ступня лениво покачивалась у Ингрид перед глазами. Каждый раз под единственным источником света в тёмной комнате носок чёрного ботинка поблёскивал, словно кусок металла. Этот блеск резал глаза и пугал.

Она прекрасно знала, что в такой поздний час он явился не для того, чтобы расплатиться за пари. Даже если речь о родной матери, стоит ей стать помехой, и он без колебаний пнёт её этой самой ногой и отшвырнёт в сторону. Это читалось в одном лишь жесте. Но Филипп не ограничился угрозой и принялся давить иначе.

Тук. Тук. Тук.

Коротко остриженные ногти постукивали по длинному цилиндру в его руке. Этот размеренный звук, тикающий, как секундная стрелка, напоминал отсчёт бомбы с часовым механизмом.

За спиной сына виднелся пентхаус по ту сторону улицы. В гостиной женщины горел свет. В руках у сына был тот самый астрономический телескоп, которым Ингрид пользовалась, когда подглядывала за тем домом.

Тук, тук.

Теперь он сжимал тубус телескопа, словно бейсбольную биту, и хлопал по нему ладонью. Казалось, вот-вот разобьёт, но беспокоиться об этом не стоило. Подумаешь, телескоп. Сколько он стоит, она, по правде говоря, не знала. Да и знать ей было незачем.

Плата за пари заключалась в том, чтобы выслушать рассказ Филиппа. А он теперь угрожал тем, что она подглядывала без разрешения. Ингрид даже захотелось изобразить слёзы от обиды.

Телескоп. До чего допотопный способ. Неужели ему не жаль родную мать, которой приходится по старинке подглядывать, пользуясь таким архаичным аналоговым методом? Тем более что пока там и смотреть было не на что.

Пока она с насмешкой смотрела на него смеющимися глазами, сын, пристально глядя на неё, не меняя выражения лица, негромко произнёс первую фразу.

— Я подумываю продать пентхаус.

Ингрид пришлось сдаться.

— Да, я встречалась с девчонкой.

Теперь он ясно давал понять, что больше не собирается даже молчаливо позволять ей подглядывать. Впрочем, он всё равно узнал бы от её шофёра, так что с самого начала она и не собиралась отпираться.

— Сейчас для неё решающий момент. Ляжет ли она сама или стиснет колени и будет держаться до конца. Переходная точка. Это ведь твоя первая игрушка, на которую ты по-настоящему потратился. Если она первой ляжет под тебя, всё испортится. Станет неинтересно. Жалко будет. Я всего лишь чуть-чуть подправила ситуацию, чтобы ты мог играть дольше и с удовольствием. Даже если у неё и были какие-то сомнения, после сегодняшней встречи они наверняка исчезли.

Она вывалила целую исповедь оправданий, но Филипп не слушал, лишь вытащил телефон и лениво покрутил его в руках.

— Я вообще-то не мешала тебе, а помогла…

Когда экран телефона развернулся к ней, Ингрид пришлось замолчать. Оказывается, даже в такой поздний час женщина не просто так не гасила свет. Она смотрела на сайте недвижимости однокомнатные квартиры в центре Мангейма.

На упрёк «и это ты называешь помощью» Ингрид лишь фыркнула.

— Откуда у неё деньги.

— Похоже, раз вы покупаете всё на чужие средства, вы совсем не представляете рыночных цен. При ежемесячной поддержке в две тысячи евро она без труда внесёт залог за однокомнатную квартиру.

— Не может быть. А как же больничные счета её матери. И даже если съедет, ты всё равно заставишь её вернуться. Не понимаю, почему ты так из-за этого нервничаешь. Поспешишь, и всё испортишь. Новичок, тц.

К её разочарованию, сын не поддался ни на провокацию, ни на снисходительный тон. Он лишь холодно смотрел на Ингрид потемневшими глазами. Сразу видно — мой ребёнок.

— Я сказала, что ей незачем съезжать из пентхауса.

— Значит, вы думали, она будет сидеть в чужом доме, вежливо улыбаться и говорить спасибо? Это ведь про вас, не про неё.

От этой кривой, откровенно хамской реплики Ингрид испытала странную смесь удовольствия и раздражения. Уголки губ изогнулись так же неестественно, как и само чувство. Если бы она могла до конца отрицать, что допустила промах, раздражения, возможно, и не было бы. Она на миг забыла, что та девчонка выросла в среде, где слова воспринимают буквально, без подтекста.

— Даже не попытались разобраться в её бэкграунде и психологии. То ли мастерство заржавело, то ли деменция уже подкрадывается. В любом случае, вам давно пора уходить на пенсию и с попечительского фонда тоже, — Филипп отмахнул телескоп с колен, словно стряхивая пыль.

Хрясь. Тубус с глухим треском упал на мрамор, покатился и остановился.

— Филипп, — Ингрид, не отрывая взгляда от пола, протянула руку и схватила сына за рукав, когда тот проходил мимо. — Ладно, признаю. Я увлеклась. Впервые за долгое время повела себя как девчонка.

Он посмотрел на неё холодно, без тени сочувствия. Даже сейчас, признавая вину, она не могла обойтись без самооправданий.

— Но ты и сам понимаешь, что поволноваться было из-за чего.

Все эти годы рядом с Филиппом из женщин была лишь Мила. Подруга детства и соперница во всём, в постели и вне её, она ни при каких обстоятельствах не отдала бы Филиппу своё сердце. Потому и не было в ней ничего, что заставляло бы сердце Ингрид биться быстрее.

А тут появился идеальный трофей, во всём противоположный Миле. Как тут не дрогнуть. Как не протянуть руку.

— Да, я недооценила ситуацию. Но я действовала из опыта. Хотела помочь.

— Помочь? — Филипп резко отдёрнул руку и усмехнулся. — Бросьте камень в пруд, где пустили бумажный кораблик, а потом попробуйте назвать это помощью. Волной его унесёт не туда, он утонет, но ведь это чужой кораблик, вам всё равно.

— Тебя это тоже не слишком волнует. Это всего лишь игрушка. Сломается — найдёшь другую.

— Не надо уходить от ответа. Я всё вижу. Будь она игрушкой или кем угодно, это моё. А вам лучше не тянуть руки к чужому. Пользуйтесь своими игрушками, пока не надоест, а потом тихо избавляйтесь от них. Если не устраивает — дверь там.

— Хорошо. Больше так не буду.

Когда Ингрид уступила и подняла белый флаг, Филипп отвернулся. Лишь когда сын окончательно исчез за дверью, она позволила себе выплеснуть сдержанную усмешку.

— Ничего не изменилось. Что в три года, что сейчас.

Что Филипп сделал тогда с ребёнком, который осмелился поиграть с его любимой игрушкой? Уже тогда было видно, какие ростки в нём проклёвываются.

И где теперь та игрушка, которой он так дорожил. Давно валяется на помойке, забытая и никому не нужная.

С ней будет то же самое. Ни один ребёнок не играет всю жизнь с одной игрушкой. Рано или поздно Филипп устанет и выбросит её. Первая игрушка, конечно, дороже других, так что на выбрасывание уйдёт немало времени. А может, не выдержав участи игрушки, женщина сама перережет себе запястья и всё закончит.

Ингрид была готова с удовольствием наблюдать за любым исходом.

В любом случае сука, которая распознала хищника и всё равно позволила себя сожрать, закончит плачевно.

****

Двери лифта закрылись. Филипп, глядя на цифры, быстро ползущие к верхнему этажу, крепко зажмурился и одной рукой размял затёкшую шею.

Давно уже ноет не ниже пояса.

Вдруг вспомнился момент, когда женщина, потрясённая тем, что он всего лишь возбудился, свалилась в воду.

Наивная.

Прошло больше десяти дней, но каждый раз, вспоминая это, он невольно фыркал от смеха.

С тех пор Филипп больше не скрывал своих желаний. А женщина каждый раз неловко выдумывала какие-то отговорки и избегала его.

Трусливая. Мне нравится. Не чувствуй себя со мной спокойно, не привязывайся и не вздумай меня полюбить. Бойся и дальше.

Игрой в запугивание добычи он наигрался вдоволь. Как раз собирался переходить к следующему этапу, когда вмешалась помеха по имени мать и самовольно расставила ловушки на его охотничьей территории. Радоваться тут было нечему.

Даже если бы мать не вмешалась и не напугала её, женщина всё равно не из тех, кто ради денег первой раздвигает ноги. Зато когда я сделаю предложение, отказаться она не сможет. И я не собираюсь делать его мягко.

Как можно грубее, унизительнее, жестче.

Даже приятные фантазии не снимали напряжение в затылке. Филипп вышел из лифта, направился к входной двери и достал телефон. 

Что она сейчас делает?

Послушная.

Похоже, поиски места, куда сбежать и спрятаться, она забросила и сейчас раздевалась в ванной. 

Какая послушная.

Обнажённая женщина вошла в душевую кабину. Сняла лейку и направила её вниз. Повернула рычаг. До упора. Чтобы острые струи воды безжалостно били по нежной коже.

Застывшее в затылке напряжение стекало вниз, к тому самому месту, куда женщина направила душ.

Филипп вошёл в квартиру и уставился на плотно закрытую дверь в конце коридора горячим, кипящим желанием взглядом. Сдерживая порыв немедленно распахнуть её и наброситься на женщину, он почувствовал, как на виске вздулась толстая вена.

Поначалу, когда она только въехала, женщина вовсе не прикасалась к своему телу. Он даже подумал, что она не знает, что такое оргазм, но ошибся. Стоило стрессу накопиться, как она, возвращаясь домой, первым делом начинала мастурбировать в ванной. Поэтому именно там он установил единственный микрофон.

[А, а!]

В пустом коридоре громко разнёсся захлёбывающийся стон. Женщина и не подозревала, что её развратный голос эхом отдаётся за дверью, смешиваясь с хриплым дыханием мужчины.

Рука, прижимавшая душ к лону и водившая им из стороны в сторону, двигалась всё быстрее. Словно этого уже было мало, гладкое лицо исказилось. Вскоре рука сбилась с ритма, и струя воды начала хлестать по телу с отчаянной яростью, как будто она сгорала заживо.

[Ммм, ах…]

Женщина выгибалась всем телом, но грудь, туго стянутая слоями клейкой ленты, почти не колыхалась. Зато в самом центре отчётливо проступала заострённая выпуклость соска. Даже толстые слои ленты не могли скрыть признак возбуждения, и это зрелище в какой-то мере утоляло его неудовлетворённость. В то же время его злило, что она так разгорячилась и без его руководства.

[Хгх!]

В следующий миг женщина резко откинула голову и содрогнулась, будто в неё ударила молния. Бух. Выскользнувший из руки душ взмыл фонтаном воды. Тело, опиравшееся на стену, бессильно сползло вниз. Ноги при этом широко разошлись.

Передо мной сжимай. Раздвигать буду я.

Стоило ему увидеть розовую вульву, распахнутую и блестящую от стекающих капель, как ниже пояса у него тоже всё хлынуло.

Послушная и в то же время дрянная сука.

Она была хорошей, потому что развеяла его напряжение, но чувствовать удовольствие без разрешения — плохо, и день, когда он вбьёт это в голову распущенной суке, был уже близок.

Часы в углу экрана телефона сменились на 00:00. Страховка истекла.

Момент, когда женщина надевала на шею удавку по имени долг.

Оставить в живых прежнюю хозяйку, которую он изначально собирался сожрать, было ошибкой. Но в итоге та стала отличным поводком. Филипп словно содрал с её матери кожу и сделал ошейник. 

Запах прежнего владельца витает вокруг, как призрак, и сука не может убежать, а лишь покорно лежит на месте.

Даже не подозревая, что хозяин уже сменился.