Пусть и робкий, всё же побег остаётся побегом. Однако свободы я не чувствую. Наверное, потому, что даже сейчас без сил плетусь по вытоптанной дороге, как делаю всю мою жизнь.

Как только мысль упёрлась в это осознание, Суа ощутила злость, вперемешку с желанием разрыдаться. Вот поэтому я ненавижу алкоголь. И балет ненавижу, и маму ненавижу, и себя ненавижу…

— Всё ненавижу!!!

Она кричала, пока горло не заныло, но внутри осталась та же тугая тяжесть. Тошно. Блевать хочется. Но то, что Суа на самом деле хотелось выблевать, годами каменело в нутре, и сколько ни корчись и ни выворачивайся, оно застревало в горле, перекрывая дыхание.

Сколько можно… Почему я вообще иду туда, куда мне сказали?

Стоило появиться этому вопросу, как она остановилась. Затуманенный взгляд скользнул влево: у обочины тянулся зелёный склон с рядами виноградников, а ниже — сероватая река.

А если сойти с дороги?

Поддавшись порыву, она шагнула в бурьян по колено.

— Суа.

Незваный гость объявился.

— Оливер?..

Он неторопливо подошёл и остановился перед ней. Молодой человек был так близко, что Суа отчётливо почувствовала тянущийся от него винный запах. Ей стало неловко при мысли, что он мог услышать, как она кричала, но это чувство быстро сменилось другим.

— Ты же пьяна.

Ей стало страшно. Может, это пьяная галлюцинация?..

На лице Оливера, произносившего эти слова, не было ни тревоги, ни сочувствия. Сколько Суа ни напрягала зрение, стараясь удержать размывающийся фокус, она видела только сладострастное возбуждение в его глазах.

— Что ты здесь делаешь одна? Опасно же.

А сам-то зачем один пошёл за мной? Ты опасен. Я в опасности.

— Я… я хочу побыть одна. Оставь меня.

— Язык так заплетается, что не пойму, что ты там бормочешь.

Такого быть не может. Если бы он не слышал, что я прошу его уйти, не стоял бы здесь, не игнорировал бы моих жестов. Он врёт.

— Сколько ты выпила? Сама-то дойдёшь?

В тот миг, когда Оливер сжал её талию, хмель как рукой сняло. Но протрезвел только разум, а тело всё так же не слушалось.

Суа попыталась сбросить грубые руки, тянувшие её к себе, но пальцы предательски соскальзывали. Каждый раз, когда она, пошатываясь, делала шаг в том направлении, куда её тащил Оливер, её охватывал страх, словно она всё глубже вязла в трясине.

— Я тебя провожу.

Проводит он… Он тащит меня в сторону, противоположную от замка. Тащит, чтобы сделать что-то мерзкое.

Она ясно это понимала, уже в трезвом уме, и именно от этой ясности, от собственной беспомощности, Суа хотелось сойти с ума.

— Прошу! Пусти меня!

— Что с тобой? Устала? Тогда вон там присядем на минутку.

Он кивнул в сторону придорожного строения. У входа, под осыпавшимся навесом, стояла разбитая статуя Богоматери — единственное, что напоминало, что здесь когда-то была часовня. Здание, обвитое плющом и мхом, казалось, рухнет с минуты на минуту.

Идеальное убежище… для того, кто хочет скрыться.

Оливер приволок её туда и навалился плечом на толстую, прогнившую дверь. В тот миг, когда Суа увидела темноту за порогом, по коже побежали мурашки.

— Пусти!

Ей удалось вырваться, но убежать не получилось: ноги подкосились, она рухнула, а когда попыталась отползти на ягодицах, он медленно подошёл и протянул ей грязную руку.

— Ты чего? Разве ты не проявляла ко мне интерес? Сейчас, пока мамы нет, лучший шанс.

— И… интерес… 

Да, он был ей интересен. Но это не значит, что она хотела спать с ним.

Он перебил её, даже не дослушав:

— Вот именно, интерес был. И ты этого хочешь. Просто у тебя в первый раз, да? А попробуешь — понравится.

Оливер говорил с мерзкой снисходительностью. Он подталкивал робкую девушку, которая «почти согласилась», и с силой сжал её руку.

— Пусти!

Он рывком поднял её. Ступни едва коснулись земли, как Суа снова поволокли вперёд.

— Не надо… прошу.

Если он уведёт меня туда, всё будет кончено. Перед глазами вставали всё новые ужасы, но страшнее всего было, что мать узнает, и тогда посыплются оскорбления — дура, шлюха, грязная тварь — и повод бить её до конца жизни.

— Нет! — Суа осела.

В тот миг, когда она закричала, их взгляды пересеклись.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

В конце извилистой тропы появился всадник на чёрном коне.

Он издалека смотрел, как на земле сидела дрожащая девушка, а юнец сжимал её тонкое предплечье грубой лапой.

Филипп молча оглядел их и коротко вздохнул.

Он явился в момент, когда преступление должно было вот-вот произойти. В голове вспомнились слова матери, брошенные за обедом в кабинете, когда она рассказывала ему сплетни об этом артисте.

«Знаешь, у Оливера Тёрнера есть судимость за сексуализированное преступление».

Не могла же она сказать это просто так.

Мать догадалась, что меня тянет к этой девушке.

Ингрид фон Альбрехт была человеком, которому куда больше подходили роль сценариста и режиссёра, нежели артистки. И эта сцена преступления тоже была её постановкой. Спектакль, устроенный на той дороге, по которой он неизменно ездил верхом, в его привычный час.

Оливер — всего лишь реквизит, призванный показать Филиппу, как ломается эта женщина. Механизм, который должен нажать на нужный триггер и заставить Филиппа среагировать.

Чёрт… неудачный момент.

Девушка была настолько напугана, что даже толком сопротивляться не могла. А Филипп любил, когда всё разворачивается постепенно — где за сопротивлением приходит подчинение, затем — попытка отбиться и только потом — капитуляция. Сейчас она была даже не на пороге этой драмы.

Если бы он пришёл, когда она уже корчилась и молила о пощаде, его бы полностью втянуло, и он превратился бы в очередное зрелище для своей матери. Но Филипп оказался здесь раньше, и если бог существует, значит, сегодня он был на его стороне.

— Пусти!

Из плотно сжатых губ Филиппа сорвался тихий, почти невольный стон. Даже лёгкое сопротивление будоражило его. Он знал: стоит приблизиться — и его желание проснётся. Поэтому он только смотрел на неё, на то, как её тащат, пока она хнычет и цепенеет от ужаса, — и колебался.

— Не надо… прошу.

Но Филипп не хотел быть демоном, который, подобно матери, наслаждается чужими кошмарами.

— Нет!

С самого начала у Филиппа не было варианта пройти мимо. Он слегка похлопал коня по боку. Животное сделало шаг вперёд, и в этот момент он встретился взглядом с девушкой. Но в её глазах не было облегчения от появления спасителя — лишь отчаянное желание бежать. И не от насильника Оливера Тёрнера, а от него — Филиппа фон Альбрехта.

Наверное, ей стыдно.

Филипп не придал этому значения и подъехал ближе. Конь фыркнул, и только тогда Оливер обернулся. На его лице проступило откровенное замешательство.