Глава 8. Вам нельзя так делать [2]

— Нельзя так разговаривать с больным человеком.

Я только спросил, где болит, а доктор Джемел выдал такое.

Ну и псих.

Нужно же хотя бы знать, где болит, разве нет?

Прежде чем тыкать в живот грязной иглой, как это делаешь ты, придурок.

— Э-э…

В мыслях я, конечно, был весьма красноречив.

Но вслух сказать такого не мог.

Врачи ведь — истинное воплощение системы ученичества.

Конечно, мне-то плевать, даже если я ничему у них не научусь, но…

Похоже, кроме этой, больше нет ни одной школы, которая приняла бы азиата, да еще и могла бы выдать лицензию.

— Нет, просто отойди.

В этот момент вмешался доктор Листон.

Хотя он сказал это тихо, Джемел вздрогнул и отступил.

Наверное, это потому, что он все еще держал в руке нож.

С которого еще и капала кровь.

Честно признаться, я тоже сделал шаг назад.

— Скажешь еще слово — и я отрежу тебе ногу.

Атмосфера была такой, что подумай он так, в этом не было бы ничего удивительного.

— А вопросы ты задаешь умело. Сразу видно, что учился в этой вашей стране под названием Чосон. В этом есть что-то новенькое.

К счастью, доктор Листон испытывал огромное любопытство.

Впрочем, этот джентльмен ведь истинное воплощение духа старой эпохи, не так ли?

Я слышал, что этот нож, который он всегда носит с собой, не достался ему по наследству, а был сделан по его собственному заказу.

Так называемый нож Листона.

С виду он похож на оружие из «Бладборна», но на самом деле это хирургический нож, способный ампутировать человеку ногу за тридцать секунд.

Подумав об этом, я и сам немного запутался, к чему была эта похвала, но суть в том, что доктор Листон – именно такой человек.

— Продолжай.

— Да, профессор.

Разве можно отказаться, когда человек с ножом в руках просит тебя продолжать?

И возразить было некому.

Джемел переводил взгляд с ножа на меня и на пациента, а затем крепко прикусил губу.

Казалось, он хотел что-то сказать, но понимал, что если сделает это, поднимется скандал.

И это было к лучшему.

Благодаря этому я выиграл немного времени.

— Пациент, сейчас я надавлю вам на живот.

— У-у…

Конечно, время было только у меня.

Пациент выглядел явно хуже, чем раньше.

Сможет ли он выжить?

«Думаю, вряд ли…»

Кто-то мог бы спросить, почему профессор хирургии так быстро сдается.

Но, по словам Джемела, прошла уже неделя с тех пор, как этот пациент начал жаловаться на боли в животе.

Если запустить болезнь до такой степени, даже аппендицит неизбежно становится смертельным.

И это в двадцать первом веке, когда есть антибиотики и всевозможные лекарства, а здесь у нас Лондон девятнадцатого века, где нет вообще ничего.

— Больно?

— Угх… больно, больно.

— А когда отпускаю?

— А-а-ак!

— Ох, плохи дела.

Так или иначе, я нажал на правую нижнюю часть живота пациента, а затем отпустил.

При нажатии пациент чувствовал боль, а при отпускании — возвратную боль.

Судя по тому, что реакция на отпускание была гораздо острее, нетрудно было догадаться, что внутри у этого человека творится полная неразбериха.

Что будет, если вскрыть?

Наверняка там внутри всё воспалилось и слиплось.

— Плохи? Это и так понятно. Но для начала нужно пустить ему кровь, чтобы снять отек.

Пока настоящий врач был погружен в глубокие раздумья, этот шарлатан жужжал над ухом.

Ах.

Как бы мне хотелось быть Листоном.

Тогда я мог бы прямо сейчас размозжить башку Джемелу ножом Листона.

Нет, на самом деле это было бы невозможно.

Как-никак, мы живем в эпоху, когда судебная система работает довольно строго.

— Как насчет того, чтобы вскрыть живот?

Так или иначе, я не был шарлатаном, поэтому обратился с вопросом к доктору Листону, а не к учившемуся в Париже Джемелу.

Этот джентльмен, как и следует из его внешности, полон духа авантюризма.

Значит, он вполне может и живот вскрыть.

А?

Ну же, давай разрежем.

— Не неси чушь. Это табу.

А…

Неожиданно в нем обнаружились замашки старого ретрограда.

— Табу?.. И по какой же причине?

Так или иначе, чтобы не вызывать его недовольство, я спросил максимально осторожно.

— Если вскрыть живот, пациент умрет. Странное дело, но стоит только вскрыть – и они умирают.

— Да нет же…

Ну ты и псих.

Это потому, что вы ковыряетесь там своими ножами.

Если бы вы хоть промывали их водой и слегка прокаливали на огне для дезинфекции, так бы не умирали…

«Или нет?»

Я прервал свои мысли и посмотрел на собственные руки.

Невооруженным глазом не было видно никаких загрязнений.

К тому же я вымыл их с мылом, так что большинство бактерий наверняка погибло.

Но можно ли назвать их чистыми?

Достаточно ли они стерильны, чтобы засунуть их внутрь чужого тела?

Стерильных перчаток нет, придется все делать голыми руками.

— Ну, не стоит так уж опускать голову. Незнание не порок. Ты ведь еще только новичок.

Пока я смотрел на свои руки, Листон продолжил говорить.

Казалось, его настроение слегка улучшилось.

В этом не было ничего необычного.

Профессора всегда любят, когда студенты их боятся.

Раз уж он всё равно ошибся, я решил промолчать, чтобы закрепить в нём эту мысль.

— В любом случае, слушайте сюда. Живот трогать нельзя. И все же… метод обследования живота был свежим. Так подробно расспрашивать о том, где болит… Даже если мы не можем оперировать живот, знать об этом не помешает.

— Да, мы запомним!

Громче всех выкрикнул тот богатенький ублюдок.

На самом деле я понятия не имел, богатенький он или кто еще, но внешне выглядел именно так.

— Что ж… На сегодня расходимся. Завтра буду спрашивать по тому, что мы сегодня изучили, так что как следует подготовьтесь.

— Да, профессор!

После слов доктора Листона мы вышли из палаты.

Естественно, чувство сожаления никуда не делось.

Тот пациент.

Если бы я взялся за него с самого начала, шансы бы еще оставались.

Да и сейчас, наверное, было бы лучше, если бы я занялся им, а не оставлял всё как есть.

Так было бы лучше.

«На сто процентов… поручиться сложно. Если подумать… у меня ведь даже перчаток нет».

Но я не стал вмешиваться активно, потому что не был на сто процентов уверен в успехе.

Даже в Корее, если студент начнет выпендриваться и из-за этого возникнут проблемы, поднимется страшный скандал, а уж здесь?

Да еще и в исполнении таинственного азиата из Чосона?

Это был бы полный звездец.

— Пхён.

— А?

Да, так что правильно, что я просто ушел.

Пока я размышлял, меня позвал Джозеф.

— Практика по анатомии добровольная, но давай пойдем.

Он позвал меня в ад.

Нет.

Джозеф, там же кромешный ад.

— Практика по анатомии… Может, для начала стоит посмотреть картинки?

— Думаешь? А, учебник? Думаешь, так будет лучше?

— Ну конечно. Нужно же понимать, где ковыряешься. Разве можно лезть туда, ничего не зная?

— А когда ты резал лягушку, ты много знал? Даже ковыряясь наобум, мы отлично рассмотрели бьющееся сердце и внутренности.

Джозеф…

Твой хён вообще-то…

Нет, точнее, этот дядя, придурок, профессор хирургии.

Я эту лягушку, может, ногой и не вскрою, но одной левой — запросто.

Хватит ровнять меня с остальными.

Тебе нужно учиться.

А я не хочу туда заходить.

— Разве человек и лягушка — это одно и то же?

— А… И то верно. Пожалуй. Хорошо, давай сначала посмотрим книги.

Какое облегчение.

Джозеф оказался не таким уж упрямым.

— Вот ублюдок. Перед профессором из кожи вон лез, притворяясь старательным, а как его нет, так даже в анатомичку не идет.

Пока я изо всех сил пытался его переубедить, кто-то бросил эту фразу.

Это был тот самый богатенький ублюдок.

Что бы ему сказать?

Задавить его интеллектом?

Я вполне мог бы уничтожить его логикой.

«Хотя он, наверное, ничего не поймет, и это не нанесет ему никакого урона. А вот если он разозлится и побежит жаловаться родителям…»

Что, если он начнет вопить: «В нашей школе учится азиатский еретик!» или что-то в этом духе?

В большинстве случаев дядя смог бы меня защитить, но…

Мы не в Аптоне, а в Лондоне.

Иными словами, здесь полно семей, чье влияние ничуть не уступает дядиному.

— Ты чего прикопался, придурок? Хочешь туда — иди один. Или тебе страшно?

К счастью, у нашего Джозефа тоже был характер.

Впрочем, не будь он таким упрямцем, вряд ли бы он, глядя на доктора Листона, мечтал стать таким, как он.

К тому же, хоть Джозеф и ниже доктора Листона, его рост всё же больше ста семидесяти пяти сантиметров.

А эти парни на его фоне казались настоящими недомерками.

От силы сто шестьдесят?

— Было бы чего бояться. Просто бесит, что выпендривается. Желтомазый ублюдок.

— Назови Пхёна желтомазым еще хоть раз…

— И что? Ударишь?

— Если я ударю, ты сдохнешь. Станешь не студентом на практике, а объектом для вскрытия.

Жестко…

Джозеф, это было жестко.

— Ты…

Что правда, то правда — лондонскому маменькиному сынку ни за что не одолеть парней из Аптона.

Разве что он был бы парнем из трущоб.

— Ты…

— Плачешь? Расплакался? Ты хоть знаешь, как устроены слезные железы, чтобы плакать?

— Э-э…

— Вот я как раз иду это изучать. А ты иди туда и плачь, пока не узнаешь.

Джозеф похлопал богатенького ублюдка по плечу и направился в аудиторию.

Я последовал за ним.

Позади, кажется, действительно послышались всхлипы, но я нарочно не стал оборачиваться.

Хоть это и было весьма приятно, мне совершенно не хотелось, чтобы в меня полетели искры.

Так или иначе, аудитория была заставлена книгами.

Одно название, что аудитория: студентов было от силы человек двадцать, так что помещение скорее напоминало кабинет для исследований.

— Он сказал, что отсюда и досюда мы можем читать…

— Анатомии Грея… как и ожидалось, нет.

— А?

— Да так, ничего.

Я был уверен, что здесь найдутся книги по анатомии.

Но нашел только какие-то журналы.

Да и их содержание оставляло желать лучшего.

Рисунки были неплохие, но… это были лишь схемы расположения мышц.

Казалось, здесь совершенно не было исследований внутренних органов и абсолютно никакого понимания расположения нервов и кровеносных сосудов.

«Может, мне самому нарисовать?»

Джозеф.

Я был перед ним в долгу по уши, даже если не брать в расчет то, что только что произошло.

Во-первых, благодаря ему я остался жив, не умер от голода и не был забит до смерти.

Взамен я отплатил ему лишь тем, что заставил мечтать о совершенно немыслимой для этой эпохи профессии хирурга.

Теперь я уже не могу просто сказать, что из этого ничего не выйдет…

Раз так, не должен ли я сделать из него настоящего врача?

«Но что я скажу, когда начну рисовать?»

Это шаманизм Чосона…

Я вижу отца анатомии Генри Грея…

Смотрите, дамы и господа! Это анатомия Грея!

Буду нести вот этот бред?

Если я это сделаю, меня же вытащат на площадь и впервые за долгое время сожгут как ведьму… то есть как отродье сатаны, разве нет?

«К тому же я не настолько хорошо всё помню, чтобы нарисовать по памяти…»

В таком случае мне нужно стать гением анатомической практики.

Ловкость рук у меня есть, да и рисовать я более-менее умею.

И всё же…

«Идти туда и голыми руками трогать начавший гнить труп?..»

Меня передернуло от отвращения.

С другой стороны, видя, что студенты-медики не так уж боятся вскрытий, я подумал, что, возможно, это не настолько опасно.

— А, ты в порядке?

В этот момент позади поднялся шум.

Я посмотрел, в чем дело, и увидел, как один из старшекурсников держится за истекающую кровью руку.

Судя по запаху, было очевидно, что он вышел из анатомички. 

— Эм… в порядке.

— Не сильно поранился. Какое облегчение.

Нет, никакого облегчения.

Он же поранился, когда прикасался к трупу, так ведь?

Он так реально умрет…

— Останови кровь и возвращайся.

— Да, так и сделаю.

Я же говорю, нельзя.

Вам нельзя так делать…