Глаза студентов изумлённо расширились.

Реакция профессоров была ещё более явной.

В ситуации, когда ему и так следовало бы спокойно завоёвывать расположение студентов, его высказывания были слишком радикальны.

— Если вам нужен отзыв, я повторю. Я всегда делал всё возможное и добивался наилучших результатов в имеющихся условиях. Вы же просто закатываете истерики по единственной причине — по своему невежеству.

Его последующие слова были в том же духе.

Манера держаться, не выказывая ни малейшего намерения отступить, заставила студентов ошеломлённо разинуть рты.

Однако, в отличие от сбитых с толку учащихся, моё внимание было приковано к другому.

«Собирается в одиночку принять на себя всю вину?..»

Ранее он назвал профессоров всего лишь глупцами, что умеют лишь следовать приказам.

Это заявление, по сути, возлагало всю вину на того, кто эти приказы отдавал.

А разжигая пламя разгневанной толпы, он направил стрелы критики на самого себя.

Весьма удивительно, что такой персонаж сделал подобный выбор.

И всё же это не было совсем уж непостижимо, благодаря его едва слышному бормотанию, которое я уловил своим острым слухом.

Конечно, речь шла о бегстве. Причина, по которой Рокфеллер оказался в Академии, была именно в этом. После изгнания из страны и бесцельных скитаний он осел здесь.

У него и вправду нет никакой особой причины быть профессором.

У него нет твёрдых убеждений или страсти к преподаванию.

В отличие от других профессоров, которые усердно учатся ради достижения своих целей, ему этого энтузиазма недостаёт.

Он просто плыл по течению, осел здесь и сосредоточился на работе, чтобы забыть своё прошлое.

Вот почему мне в голову пришла такая мысль.

Возможно, и впрямь будет правильнее отдать предпочтение тем, кто всерьёз избрал этот путь, а не тому, кто не испытывает никакой привязанности к своей должности.

— Могу вас заверить, нет никого лучше меня для управления Ледяным Сердцем. Вам следовало бы быть благодарными за то, что я здесь. Но вы, ребята, этого не понимаете и просто продолжаете ныть, как дети. Вам самим не бывает тошно от себя?

Как бы то ни было.

— С годами вы будете только деградировать. В конце концов вы просто будете плакать и умрёте в отчаянии. И тогда подумаете: «Надо было усерднее учиться в Академии», но не заблуждайтесь. С вашими-то мозгами, даже если бы вы трудились усерднее, ничего бы не изменилось!

И что мне делать с этим человеком?

Внезапно накатившая головная боль заставила меня вздохнуть.

Независимо от его намерений, ситуация для меня совершенно невыгодна.

Изначальный план состоял в том, чтобы Рокфеллера наказали, а в обмен на помилование от нашей семьи его бы заставили обучать меня магии.

Однако это стало бы возможным лишь в том случае, если бы он проявил хоть какую-то готовность пойти на попятную.

Если я выручу его, пока он до конца отстаивает свою позицию невиновности, это вызовет серьёзное общественное порицание. И если по этой причине минусы перевесят выгоду, ни Аол, ни хозяйка так просто не согласятся.

Они с тем же успехом могут спросить, зачем им марать свою честь, чтобы спасти такого безумца.

— …определённо, он не в себе.

Лимбертон кивнул в ответ на моё бормотание.

Озадаченный Дерс откашлялся и сказал:

— Хм-м, мне кажется, не стоит так сурово критиковать студентов, профессор.

— А то, что они делают со мной — это не критика?

Дерс обвёл взглядом студентов и мягко улыбнулся.

Его намерение, казалось, было понято, и атмосфера быстро разрядилась.

— Вы внезапно перестали отвечать, но всё же ответы, которые вы дали ранее, не кажутся такими уж неверными. Вы из рода Абеларн, падших дворян, управлявших сельскохозяйственными угодьями. А причина, по которой вы стали профессором…

Дерс ухмыльнулся Рокфеллеру.

— Можем ли мы предположить, что вы видите в студентах объект для срыва своего недовольства?

— Это бессмыслица. Я презираю некомпетентных студентов. Каждый раз, когда я их вижу, меня это невероятно злит, но чтобы срывать на них гнев?

Дерс удовлетворённо кивнул.

— Должно быть, в этом и кроется явная причина вашей классовой дискриминации студентов. Остальные — лишь ступеньки для меньшинства. Такова образовательная политика, и их гнев, вероятно, был неизбежен.

Многие студенты сочувственно восприняли слова Дерса, отражавшие их чувства.

Ледяное Сердце использовало дискриминационную систему общежитий ещё до того, как Рокфеллер занял свой пост, но недовольство распределением льгот в зависимости от класса только усугубилось.

Рокфеллер усмехнулся.

— Вы и вправду думаете, что ко всем следует относиться одинаково?

— В принципе, статус студентов должен быть равным. Таков принцип в других академиях.

— Типичные разговоры. Если бы вы на самом деле там побывали, то знали бы, что Ледяное Сердце хоть и немного отстаёт, но и они — не подарок.

Он не ошибался.

Где в этом мире равенство?

Если ты превосходишь других, к тебе относятся с большим радушием, а если нет — тебе остаётся лишь смотреть вверх и сокрушаться.

В последнем случае таков уж порядок вещей — через усердие добиваться восхищённых взглядов от других, менее компетентных личностей.

И всё же, если бы кто-то решил насадить почти иллюзорное равенство — задача поистине невыполнимая, но предположим, что это возможно — то само понятие награды бы исчезло, потому что награда, в конечном счёте, означает быть особенным.

Но невежды этого не видят.

Вместо того чтобы попытаться обрести крылья, которых у них нет, они думают лишь о том, как утащить других на дно, находя для этого всевозможные причины.

Они стремятся заставить всех одинаково ползать по земле.

Дерс слишком хорошо понимал психологию таких людей.

— Тогда нам следует делиться. Возможно, это то, что мы должны хотя бы попытаться сделать.

Понятие «делиться» — не что иное, как ужас для тех, кто чувствует себя обделённым, потому что за тёплыми оттенками этого слова скрывается острый клинок с двойным смыслом.

Это исходит не от чистого сердца, а больше походит на грабёж, навязанный другим окружением, в то время как сами они на такое бы не осмелились.

Подстёгнутая этим, толпа движется вперёд со слепой верой в свою абсолютную правоту.

— Да! Почему бы просто не поделиться?

— Верно. Зачем вообще эти льготы? В конце концов, способные и без них хорошо справляются, потому что им нравится учиться, так ведь?

Ощущение дежавю.

Вероятно, из-за косвенного опыта, полученного из истории.

Дерс пытался окрасить Ледяное Сердце в цвета коммунизма, чтобы прикрыть собственные ошибки.

Таким образом, мои действия ясны.

Это мутный пруд, кишащий карасями.

И я должен стать в нём щукой.

***

Дерс и сам понимал, что его слова глупы.

Но, подобно сладкому вкусу, о вреде которого знаешь, но всё равно ешь, есть слова, которые чаруют слух людей.

Для подстрекательства нужны красноречие, устоявшаяся репутация и аудитория.

«Условия соблюдены, значит, куда…?»

Дерс, пользуясь моментом, повёл за собой толпу.

— Конечно, я могу понять политику профессора. То, что достойные получают привилегии, имеет свою ценность и служит важной мотивацией. Но вопрос в том, была ли исполнена ответственность, соответствующая такому отношению.

Рокфеллер парировал:

— Ответственность?

— Да, ответственность.

Осталось лишь указать на ошибки достойных.

Дерс указал на Рокфеллера и сказал.

— Главный профессор лично должен предотвращать любые прискорбные инциденты в академии или, по крайней мере, безупречно разрешать их, если они произойдут. Однако вы, профессор, такой ответственности не выполнили. Жалобы студентов — тому доказательство.

Студенты вскочили и громко закричали в ответ.

— Да одни только инциденты в стенах академии сосчитать трудно. От странных призраков, проклятых предметов до случаев исчезновения студентов.

— Эти проблемы существовали задолго до меня. Если уж и искать виновных, то следует вызвать всех предыдущих главных профессоров.

На ответ Рокфеллера Дерс вспыхнул и точно указал на проблему.

— Тогда это тоже происходило в прошлом? Насколько мне известно, захват академии студентами Особого дивизиона не случался ни в одной другой академии.

Рокфеллер замолчал.

Дерс довольно улыбнулся, устремив взгляд в пустоту.

— Я размышлял, почему возникла такая ситуация. И тут меня осенило: может быть, если бы к ним относились наравне со всеми, они бы влились в наши ряды, вели мирную жизнь и спокойно выпустились. Возможно, именно политика крайней дискриминации со стороны профессора и спровоцировала этот инцидент.

Он даже приплёл пропащих людей, чтобы продвинуть идею равенства.

Внутренне его это беспокоило, но Дерсу было всё равно.

Он скоро выпускался.

К тому времени, даже если по территории будут свободно разгуливать эти испорченные типы из Особого дивизиона, это будет уже не его забота.

Тяжёлый до этого голос Рокфеллера вновь зазвучал.

— Да, что касается инцидента с Луоном, я не могу этого полностью отрицать, некоторые моменты неоспоримы.

На его лице появилась улыбка, в которой, казалось, сквозило облегчение.

Дерсу стало его немного жаль.

«Нехорошее предчувствие».

Рокфеллер с самого начала это и замышлял.

Если бы он хотел перевернуть ситуацию, он мог бы просто рассказать историю Экока.

Заявить, что он готов выложить свой главный козырь, означало, что у него не было иного выбора, кроме как взять всю вину на себя и уйти в одиночку.

Но в этот момент Дерс почувствовал, что что-то упускает.

«Что? Такое чувство, будто я что-то забываю…»

Дерс внезапно осознал.

Был ещё один человек, который знал, что настоящий виновник — Экок.

И он был первокурсником, которому придётся терпеть хаос в академии ещё два года.

«Пожалуйста, только молчи!»

Дерс молился про себя.

Однако он почувствовал покалывание в затылке и обернулся.

«Херсель!»

С широко раскрытыми глазами и яростным взглядом, Херсель не был тем невеждой, за которого его часто принимали.

Напротив, он был достаточно проницателен, чтобы сразу раскусить ту чушь, что нёс Дерс.

Он также обладал гордостью, которой были безразличны чарующие речи и давление толпы.

Возможно, он тоже желал наказания Рокфеллеру, но пойдёт ли он на собственные потери, было неизвестно.

И всё же Дерс не терял надежды.

«Да, если ты так умён, как кажешься, ты поймёшь. Я обо всём для тебя позабочусь, и это будет несравнимо лучше того, что ты получал раньше».

Даже если смутьянов из Особого дивизиона освободят, он с этим разберётся.

Подавляющая сила не позволит никому осмелиться ему противостоять, а поскольку равенство — всего лишь иллюзия, жемчужина, сияющая даже в мутной воде, всё равно будет сиять.

Однако, вопреки ожиданиям Дерса, Херсель встал, его голос прозвучал глубоко и низко:

— Я слышал, у меня планируют конфисковать все предоставленные мне льготы.

В этот момент лицо Дерса стало пепельным.

Эмерик, до этого тихо сидевший и наблюдавший за дебатами, развёл руки в стороны и обратился к Бенталю рядом с ним.

— Я же говорил тебе, Бентал. Херсель бен Тенест намерен выжить Дерса и стать президентом студенческого совета.

Бентал, со вспотевшим лбом, сглотнул слюну.

— Нет, не может быть…

В этот момент Херсель выступил против Дерса.

«Он на стороне Рокфеллера. Этот заклятый враг Рокфеллера…»

Если уж Херсель, с которым у него были плохие отношения, встал на сторону Рокфеллера, значит, у него была какая-то выгода или причина.

Эту выгоду можно было объяснить лишь той нелепицей, которую постоянно нёс Эмерик.

Бенталь не мог унять колотящееся сердце.

«Преподавательская диктатура, длившаяся годами, заканчивается здесь? Неужели я и вправду стану свидетелем этого момента?»

Когда Эмерик полез в нагрудный карман, Бенталь спросил.

— Ты и вправду собираешься это достать?

— Я готовился к этому моменту, Бентал. Всё это было для того, чтобы сделать Херселя бен Тенеста президентом студенческого совета.

В глазах Эмерика загоралось безмятежное сияние.